— Их жены да матери только и делают, что телевизор смотрят, кто же о них молиться будет? И раньше у них душа о мужьях не болела, а теперь и подавно. Раз прибились они ко мне, сердешные, значит, мне их и помнить.

Утром, накануне праздника он чувствовал себя неважно. И даже раздумывал, стоит ли ему ехать встречать Новый год. Но желание познакомиться с верующим человеком оказалось сильнее. Почему-то нужна была ему эта бабушка.

Вечером его радушно встречали друзья. Кто-то помогал раздеться, кто-то обнимал, и все, без исключения, поздравляли с наступающим Новым годом и, как это положено, желали здоровья, радости и исполнения задуманного. Он тоже улыбался, всех поздравлял, а сам искал глазами ту, с кем хотел повидаться.

— Бабушка там, у себя наверху. У нее же еще пост. Так что она нас только поздравит, где-то ближе к полуночи, и снова уйдет.

— Я ехал с ней познакомиться. Хотелось бы пообщаться.

Бабушка Лида приняла гостя с радостью. Так, словно знакомы они с ним были целую вечность.

Говорили долго. Вернее, она говорила, а он все больше слушал, а иногда задавал вопросы. Она делилась с ним самым сокровенным и дорогим ее сердцу, сердцу пожилой русской женщины, жалеющей людей и всей душой полюбившей Христа.

Тогда и он рассказал ей о своей бабушке и о том, как она водила его в детстве в храм, и что теперь появилось в нем желание снова побывать на службах.

Она слушала его, а сама жалела: «Сиротка ты, сиротка, и помолиться-то о тебе некому», а вслух произнесла:

— Приезжай к нам на Рождество Христово. Вместе на службу пойдем. Все тебе расскажу и покажу. Ты знаешь, какая это замечательная служба на Рождество-то?

У нас в храме всякий раз на праздник ставят большую красивую елку. Украшают ее гирляндами, игрушками. Специально так делают. Батюшка говорит, нужно, чтобы эта елка стала самой красивой и запомнилась маленьким прихожанам на всю жизнь.

Чтобы и через сорок лет, и через пятьдесят, натерпевшись, в том числе и страданий, узнав, что такое одиночество, они помнили храм своего детства, и рождественскую елку, и состояние переполнявшей их тогда ликующей детской радости. Может, человеку снова захочется вернуться назад, в детство. По сути, святые и есть самые настоящие дети, доверчивые и незлобивые.

Ты, главное, не волнуйся, входи в храм. Все когда-то с этого начинали, ничего. А я тебе молитвой помогу.

Он вглядывался в лицо своей собеседницы и все больше узнавал в ней свою собственную бабушку, вместе с которой они приходили в храм. И думал: может, все бабушки так одинаково походят друг на друга? Или только те, что берут своих внуков за ручку и отправляются с ними в церковь?

Теперь он знал, чем станет заниматься на пенсии. И уже представлял, как они вместе с внучкой пойдут в центральный городской собор. Почему собор? Просто туда он заходил чаще всего. А можно найти маленький уютный храмик, такой, чтобы там почти никого не было.

Никому не мешая, он будет рассказывать ей о подвижниках, что изображены на иконах. Они вместе станут креститься и целовать святые лики. И еще обязательно зажигать свечи.

Дети это любят. Зажигать и тушить свечи.

Детство. Самый беззаботный, счастливый период человеческой жизни. Все, кого ты любишь, еще живы и здоровы. Тебе улыбаются, о тебе заботятся, взрослые проблемы тебя не касаются и обходят стороной. Твое дело веселиться, играть и радоваться солнцу, свету, воздуху. Носиться по лужам, плавать в речке и загорать, распластавшись на мягкой зеленой траве.

Возвращаясь домой, он уже думал о предстоящей рождественской службе и чувствовал, как начинает волноваться. Усмехнулся. Вот ведь, взрослый мужик, а волнуешься, словно мальчик, что вместе с бабушкой собирается идти на ночную службу. Ему и трепетно, и интересно.

Раннее утро. Обычно переполненная трасса непривычно пуста. Ни спереди, ни сзади его, нигде не видно огней от приближающихся или удаляющихся автомобилей. И только фонари вдоль шоссе привычно освещали дорогу. Он был один. Во всем этом огромном мире один. Он — и уходящие за горизонт горящие фонари.

Внезапно он ощутил боль. Резкую, не дающую дышать. Словно кто-то невидимый неожиданно консервным ножом вспорол ему грудь, точно большую жестяную банку.

У него еще хватило сил съехать на обочину и, включив нейтралку, остановиться. Боль так же неожиданно, как и появилась, отошла. Он сидел и молча смотрел на дорогу. Вот где-то там далекодалеко впереди появился огонек. Огонек дрожал и, приближаясь, увеличивался в размере. Он еще успел подумать: «Солнце. Хотя нет, зимой оно так рано не всходит».

Свет разрастается, он наполняет собой все пространство автомобиля. Ему хорошо и хочется плакать, как когда-то очень давно в детстве. Но вместо того, чтобы плакать, он улыбается. Силы покидают его, он начинает засыпать. Перед взором вырастает высокая, украшенная огнями рождественская елка, рядом с ней его бабушка. Такая, какой она была тогда, когда брала его, маленького мальчика, с собою в церковь.

Промелькнула мысль: «Наверно, это все-таки машина».

И тут же ощутил, как две маленькие детские ручонки нежно коснулись его лица. Он открывает глаза и видит Машу, ее широко открытые, смеющиеся глазки. Ее личико рядом с его лицом, совсем близко:

— Дедушка, это не машина! Дедушка, это же ангел!

Супруга одного моего хорошего знакомого, женщина, достойная доверия, рассказала мне такую историю. После того как они поженились, у них одиннадцать лет не было детей. К кому они только не обращались! Физиология нормальная, гистология нормальная, патологий нет, и детей тоже нет. И вот как-то идет она по городу, тогда это еще был Загорск, и вдруг слышит сверху крик: «Лови!» Поднимает голову, а на четвертом этаже дома, мимо которого она шла, из окна валит дым. Молодая женщина бросает ей в руки сверток с младенцем, а сама выбирается на подоконник и пытается уберечься от огня.

Пожарные примчались вовремя, и все закончилось благополучно. Спасли и маму, и ребенка.

— И что ты думаешь, батюшка, в эту же ночь Бог подарил нам с мужем девочку.

Сегодня очень много семейных пар, которые не могут иметь детей. Знаю одну верующую семью. Восемь лет прожили, и тоже ничего. Бедная девочка, чего только ей не пришлось испытать за право стать матерью. И операцию ей делали, и таблетки горстями принимала. Наконец долгожданная беременность, но вскоре радость сменилась отчаянием, жизнь зародилась, но не там, где должна была, и саму мать едва успели спасти. Когда все средства, что могли, испробовали, а ребенок так и не появился, решили взять из роддома отказничка.

Взяли, и так полюбили, что у нерожавшей появилось молоко. А через полгода женщина почувствовала, что понесла собственное дитя. Сейчас у них двое ребятишек, которые купаются в родительской любви.

Разговариваю с одной пожилой женщиной, а та мне жалуется, мол, у сына детей нет, такая трагедия. Рассказал я ей об этом случае, а она мне и говорит:

— У нас в Красноярске у друзей сына получилась точно такая же история. В благодарность за доброе дело — тоже взяли младенчика из роддома — Бог дал им их собственное дитя. Время шло, и к неродному ребенку, без всяких видимых причин, стало проявляться сперва недовольство, а потом и вовсе злоба. Вот и боятся брать.

Ненависть к ребенку, хотя бы и к чужому, — сатанинское чувство. Помню у нас в поселке похожий случай.

Одна молодая мама попросила меня освятить ей квартиру. Прихожу, как условились. Пока куртку снимал, смотрю, а из комнаты выглядывают две девчачьи мордашки, лет семи-восьми. Мы тут же познакомились, и все время, пока я совершал освящение, они неотступно следовали за мной, все им было интересно. Когда стали молиться с поминанием всех членов семьи, я их спросил:

— А как зовут вашу маму?

Они наперебой стали мне рассказывать, что их маму зовут Ангелина, от слова «ангел». «Наша мама — ангел. Она добрый ангел!»