— Отдайте его нам.

Объясняем: это мальчик-маугли. С ним предстоит очень серьезная работа.

— Отдайте. Мы его любовью будем лечить.

Забрали и увезли к себе в город Бари.

Когда наших детей увозят куда-то далеко, мы просим приемных родителей хотя бы раз в полгода написать нам пару строчек. Рассказать, как там дела у нашего птенчика?

В оговоренное время нам из Бари приходит письмо с фотографиями улыбающегося мальчика. Присмотрелись. Ванька! Приемные родители чрезвычайно довольны ребенком. Развитие идет семимильными шагами, и что отрадно, его регулярно приводят в церковь к мощам святителя Николая.

Сразу же среди знакомых итальянцев нашлись еще желающие усыновить детей из N-ского детского дома. Не боялись брать детей-инвалидов, детей с задержками развития. Сейчас уже пятеро наших воспитанников живут в городе святителя Николая.

Татьяна Алексеевна подходит к одному из шкафов, открывает створку и достает несколько фотографий.

— Вот какими они стали. Полюбуйтесь.

Отец Георгий смотрел на лица улыбающихся детей, Ванечки, бывшего маугли, остальных ребят, вчерашних инвалидов. Смотрел и думал: вот оно, еще одно неизвестное нам прежде чудо святителя Николая.

Восьмилетняя девочка, а глаза взрослые, рассудительные. С ней бы, восьмилетней, в догонялки побегать да посмеяться, а в глаза посмотришь, и не хочется смеяться. Такой взгляд бывает у детей, порой совсем маленьких, но очень много чего уже переживших и повзрослевших до срока.

Оксану доставили к нам из районного центра. Из родителей одна только мама. До вчерашнего дня мама находилась под следствием, а вчера ее наконец приговорили к пяти годам лишения свободы за распространение наркотиков.

На меня она не смотрит. Ее взгляд ложится немного в сторону окна. Словно ей интересно, что там, за стеклом. Я знаю, так смотрят, когда боятся более сильного спровоцировать на агрессию. Чтобы не ударили. Сейчас я для нее этот сильный человек.

— Как тебя зовут? — Хотя, конечно, можно было бы и не спрашивать. Ее еще совсем тоненькое личное дело лежало передо мной на письменном столе.

— Меня зовут Оксана, — спокойно, без каких бы то ни было эмоций, отвечает девочка, и добавляет: — А фамилия Павлова.

— А мое имя — Татьяна Алексеевна. Можно просто «мама Таня», меня многие так называют. Я директор N-ского детского дома. Можешь не бояться, здесь тебя никто не обидит, если захочешь, мы будем с тобой дружить.

Девочка отрывает взгляд от окна и переводит его на меня. Осторожно, опасаясь подвоха. Ей еще никто и никогда не предлагал дружить. Я тут же вспомнила недавний разговор с дочерью. О чем-то мы с ней заспорили, увлеклись и незаметно перешли на повышенные тона. Смотрю, из-за дочки выглядывает моя семилетняя внучка, в глазах слезы:

— Мама, бабушка, не ругайтесь, пожалуйста.

Вот и у этой в глазах что-то похожее, только без слез.

Девочка оказалась тихой, спокойной, неконфликтной. Старалась учиться в школе, правда, учеба давалась ей трудно, поскольку до того, как ребенок попал в детский дом, ей было явно не до книжек. И еще, она ела и никак не могла наесться. Но это обычное дело: у тех, кто долго голодал, еще долгое время напрочь отсутствует чувство насыщения. И вернуться оно может лишь спустя многие месяцы, а может, и годы.

Нужно было думать и как-то решать дальнейшую судьбу девочки. Обычно дети, попадающие в детский дом, большей частью поступают от родителей, лишенных этих самых родительских прав. Если ребенок маленький, его усыновление проходит безболезненно. Трех-четырехлетний, а то и пятилетнее дитя полностью забывают прежних своих родителей, образ их жизнь. Словно берет кто-то и стирает им в памяти их прежнюю несчастную жизнь. А если человечек уже большой, хотя бы такой, как восьмилетняя Оксана, то передача в новую семью такого ребенка производится только с согласия самого ребенка.

Оксаниной маме предстоял срок отсидки в пять лет. Вернувшись из мест заключения, она имеет право поселиться в своей прежней квартире, устроиться работать и, доказав службе опеки, что избавилась от вредных привычек, ставить, с согласия ребенка, вопрос о воссоединении семьи. Процесс этот не быстрый, но и не слишком долгий.

Приглашаю девочку к себе и спрашиваю:

— Оксана, скажи, пожалуйста, ты свою маму любишь?

Вопрос этот для детского дома риторический. Каждый ребенок продолжает надеяться на то, что мама обязательно за ним вернется. Вернется и заберет. Ни у кого из них даже мысли такой не возникает, что мама способна его забыть. И мы здесь, весь работающий персонал, воспитатели, педагоги, эту мысль в ребенке обязательно поддерживаем.

У меня, знаете, однажды разговор такой состоялся. Хорошая женщина, врач, мама двоих детей рассказала мне страшную историю из своего детства.

Они с сестрой — двойняшки, родились в один день. Мама своих девочек не любила и не особенно-то и растила, предпочитая подкидывать малышей бабушке. Бабушка на четыре года заменила девочкам маму, которая, по идее, должна была их любить и сама о них заботиться.

После смерти бабушки детки вернулись назад к маме. Резкий переход к нелюбви был настолько страшен, вспоминает та женщина, что она, совсем еще крошка, в качестве протеста решается на самоубийство.

В тот момент, когда девочка уже была готова совершить непоправимое, она вдруг услышала, что ее зовет к себе мама. И голос у нее добрый. Она представила, как расстроится мама, увидев ее на полу бездыханной, и тут же отказалась от задуманного. Добрая интонация маминого голоса спасла в тот момент жизнь ее маленькой дочери.

Даже брошенные своими родителями дети мечтают, как однажды появится мама и ласково назовет их по имени.

— Я ее раньше любила, — ответила мне Оксана.

— Раньше — это когда?

— Когда она еще не была наркошкой. Мы с мамой жили вдвоем. Мама работала на фабрике, а я ходила в детский сад. Так хорошо было…

Отец Георгий слышит, как Татьяна Алексеевна произнесла эту незатейливую фразу: «Так хорошо было», и тут же вспоминает одну молоденькую женщину, совсем недавно она приходила к нему в церковь. Маленькая и очень худенькая. И очень несчастная — недели две назад ее муж и отец их ребенка покончил с собой. Отчаявшийся наркоман. Так вот, в их разговоре батюшку зацепила одна ее фраза.

Они вдвоем возвращались из храма в поселок. Шли по дороге, и женщина рассказывала о том, как они жили раньше. Вспомнила время, когда ее муж был еще нормальным человеком. И в какой-то момент просто, по-детски шмыгая носиком, произнесла: «Так хорошо было…» — и улыбнулась.

Батюшка помнит, как они шли, как он слушал и сочувствовал ее горю, и как эта безыскусная фраза неожиданно глубоко царапнула его душу.

— А теперь? Теперь ты любишь маму?

— Нет, теперь я ее не люблю.

— А я… — нужно сказать, что Татьяна Алексеевна совсем недавно проводила в последний путь свою старенькую маму, — а я люблю. И буду любить всю свою жизнь.

— Мама Таня, но ведь тебя не били шнуром от утюга, и ты не оставалась по нескольку дней одна в холодном доме. Знаешь, как страшно быть одной в доме с проломанной дверью. Сидишь под дверью и плачешь. Приедет полиция, и везут в приют. Там покормят. Я просила маму снова стать хорошей. Много раз просила. Она обещала, что исправится, а потом снова била. Мне хорошо здесь, в детском доме.

— Оксаночка, а что, если мама после освобождения снова станет хорошей? Ты хотела бы жить вместе с ней?

— Не знаю, мама Таня. Время придет, посмотрим.

— А если приемные родители предложат тебе пожить в их семье? Год-другой, до маминого освобождения. А там ты сама будешь вольна решать, с кем тебе оставаться. Что ты скажешь, станем искать тебе родителей?

— Я соглашусь, мама Таня. Найди мне маму с папой.

В те дни к нам зачастили семейные пары, и бездетные, и те, у кого собственные дети уже выросли и жили самостоятельно. Кто-то может обойтись без детского смеха, а кому-то без него очень плохо.