Прощаясь, зачем-то пожаловался:

— Я папу на той неделе схоронил. Сегодня уже семь дней, а он мне еще ни разу не приснился.

Бабушка задумалась.

— Моя мама умерла, когда мне было только семнадцать. Прошло уже шестьдесят пять лет, а я ее ни разу так и не увидела.

Спускался с четвертого этажа вниз по ступенькам и думал: шестьдесят пять лет — это же целая вечность.

Папа, не оставляй меня так надолго. Ты же видел, я исправился и больше никогда, обещаю тебе, никогда не посмею плюнуть в реку.

Мы жили в Советском Союзе. Нашей дочке тогда еще не было и года. В самом начале мая 1986 года мы собрались всей семьей лететь в Белоруссию. Сегодня самолетом можно добраться только до Минска, а тогда несколько раз в неделю борта из Шереметьева исправно долетали до самой границы с Польшей.

Уже были упакованы чемоданы и куплены билеты, как вдруг поздно вечером в нашей квартире зазвонил телефон. Тридцать лет назад. Я еще помню, какой у нас тогда был телефон. Массивный, чешский, сам желтого цвета, а крышки на микрофоне и на динамике красные.

Звонил один наш близкий родственник. Он работал в организации, которая тогда знала все. Он даже знал, что мы собираемся к моим родителям в отпуск.

— Слышал, послезавтра вы планируете лететь в Белоруссию?

— Да, билеты уже на руках.

— Понятно. Значит, так. Завтра ты едешь в кассу и сдаешь билеты.

— Почему?! Что-то случилось? Мы ничего такого не слышали.

— Случилось. Скоро услышите.

Так с момента того очень своевременного предупреждения в нашей жизни и появилось прежде неведомое слово «Чернобыль».

Конечно, со временем мы возобновили поездки в Гродно. У нас даже имелась карта Белоруссии с выделенными на ней зонами радиоактивного заражения. И мы знали, куда можно заехать и из каких мест покупать продукты. Такие карты были в каждой белорусской семье, но спасало это не всех. Обстановка диктует свое, потому сегодня у них там самые продвинутые технологии по лечению онкологии, особенно детской.

Мы радовались, что на то время ни у кого из наших родных, живущих в Белоруссии, не было маленьких детей. Дети, не считая ликвидаторов, попадали в основную зону риска. Но никто не мог себе и представить, что эхо той страшной аварии догонит тех, кто родится на этой земле уже многие годы спустя.

Помню, мне позвонила сестра и сообщила, что у ее старшей внучки обнаружена онкология. Обнаружили случайно. Подростков всем классом готовили к отправке на летний отдых в Болгарию. Провели медосмотр, и рентген разглядел болезнь. Девочке немедленно сделали операцию, удалили пораженный орган, но онкология тем и коварна, что способна, наподобие радиации, затаиться, а потом вдруг неожиданно вернуться и убить.

Вспоминаю те месяцы и как мы с сестрой молились. Просил и наших верующих молиться о моей внучатой племяннице. Беда приводит в храм даже самых отъявленных скептиков. В те дни папа девочки, сам врач, наверно, первый раз в своей жизни осознанно зашел в храм и тоже молился.

Слава Богу, наша девочка, превратившись в девушку, уже заканчивает институт. Проверяется каждый год, а мы с сестрой все продолжаем молиться.

Приблизительно в те же дни сестра познакомилась в храме еще с одной женщиной. Они, можно сказать, нашли друг друга. У одной заболела внучка, у другой — сын. Их дети, хоть и жили в разных городах, были приблизительно одного возраста, и это тоже сближало. Они вместе приходили в храм, рядом стояли на службах, заказывали один на двоих молебен.

Мальчика приводили в церковь, он часто причащался и тоже молился. Сестра мне его описывала. Говорила, в нем заметно проявлялась восточная кровь. Смешавшись со славянским началом, на свет рождались красивые дети, со смуглой кожей и голубыми глазами.

Болел он очень тяжело. Больные с такой формой онкологии выздоравливают редко, но вопреки всем обстоятельствам очень хотелось, чтобы он обязательно оставался жить.

Беда заставила, и белорусские врачи научились творить чудеса. На самом деле случилось чудо, и мальчик тоже выжил.

Маме, тогда уже юноши, пришла мысль в благодарность за исцеление сына пожертвовать в храм икону Божией Матери «Всецарица». Сперва она собирала деньги, потом искала подходящего иконописца. Наконец образ был написан, и женщина принесла его в церковь.

Батюшка, не ожидавший такого подарка, был очень тронут.

— Я бы хотела передать в ваш храм эту икону в благодарность Богу за исцеление моего сына. Она создавалась с любовью, я не сомневаюсь, эта икона принесет много пользы.

Священник поблагодарил дарительницу и отнес образ в алтарь.

Видимо, мама юноши рассчитывала, что подаренный ею образ Божией Матери будет помещен в одном из центральных мест в храме. Но не учла, что церковь, куда была передана икона, является исторической, и все, что касается ее внутреннего убранства, вплоть до расположения в ней икон, обязательно согласовывается со специалистами из областного отдела культуры. Без их разрешения не делалось ничего.

Всего несколько раз в течение года икона выносилась для общего почитания, а потом снова возвращалась в алтарь.

Женщина, сколько могла, терпела такое положение дел, а потом ее, что называется, прорвало, и случился скандал. Сперва один, потом другой. Батюшка пытался объяснить, но его извинения в расчет не принимались. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы юноша однажды вдруг не почувствовал, что его болезнь вернулась.

Он умер всего за несколько дней до кончины моего отца. И похоронили их на одном кладбище, недалеко друг от друга. Еще через неделю сестре позвонила женщина, социальный работник. Она много лет приходила к нашим старичкам и за эти годы стала у нас в семье своим человеком.

— Сегодня во сне я видела… — Она назвала отца по имени-отчеству. — Почему-то он лежал на полу рядом с диваном, так, словно он с него упал и не может подняться. Я хотела ему помочь, но подумала, что вряд ли у меня хватит сил, старики такие тяжелые. Как вдруг рядом с нами появляется юноша. Весь в окружении света, смотрит на меня и улыбается.

— Это дедушка-то тяжелый? — И тоже назвал его по имени-отчеству. — Посмотрите, какой он легкий. — И, едва касаясь, поднял старика с пола. Поднял и уложил на диван.

Сестра удивилась:

— Юноша? Какой еще юноша, как он выглядел?

— Очень красивый. Я запомнила, кожа у него такая смуглая, а глаза, представляешь, глаза голубые. Еще посмотрел на меня так хорошо-хорошо, снова улыбнулся и вдруг пропал. А я проснулась.

Моя Полинка, ей четыре с половиной года, вместе с бабушкой гуляет во дворе. Смеркается. Она слышала разговоры взрослых и знает, что умер дедушка.

— Бабушка, а дедушка умер?

— Да. Старенький дедушка, тот, что жил в Белоруссии, ты должна его помнить, он умер.

— Я помню старенького дедушку. И где он сейчас?

— На звездочке. — Дитя задирает головку и смотрит в небо. — Вон на той, самой яркой, — подсказывает бабушка.

— А ты тоже умрешь?

— Да. Придет мое время, и я тоже уйду на звездочку.

Полинка начинает всхлипывать:

— Бабушка, не умирай.

— Понимаешь, это невозможно. Каждый человек когда-то умирает и уходит на Небо.

Малышка перестает плакать. Подумав, она заявляет:

— Но без моего разрешения ты не уходи на звездочку. Ладно?

Теперь я знаю: только тогда мы получаем право уйти, когда нам это позволят наши внуки.

— И вообще, тяжелый был год. Не припомню, чтобы раньше мы всей семьей болели почти без продыху с января по декабрь. Сперва маме операцию сделали, потом теща чуть не померла. Еще и Катенька… ты же знаешь, как родилась, так тоже все по больницам и по больницам.

И не у нас одних такие напасти. Вон посмотришь, одни соседи страдают, другие. И на приходе верующих послушаешь, так тоже всего хватает, и скорбей, и болезней.