— Не переживай. Документы на тебя уже отправились по инстанциям.

Это начальник мог задурить и упереться, а в обязанности товарища прапорщика из строевого отдела входило исполнить распоряжение вышестоящего кадрового органа точно и в срок, вот он его и исполнил.

Короче, вернувшись из отпуска, командир в первый же день на общем построении вынужден был зачитать приказ министра обороны и поздравить моего отца с присвоением ему очередного воинского звания. Поздравлял и, наверно, голову ломал, когда же это он расслабился и поставил свою подпись? Благо что человек он был сильно пьющий, а когда запивал, то и не помнил того, что делал.

Папа всю жизнь гордился, что он, мальчик из глухого украинского села, три года прожив в оккупации под немцами и семь лет отслужив в солдатах, не только стал офицером, но даже дослужился до такого высокого звания. Мне кажется, он и меня зауважал только после того, как узнал, что сан протоиерея по старинной табели о рангах приравнивался к армейскому званию полковника.

— Да? Ну, тогда по полной.

Сейчас вспоминаю, какие тогда кипели страсти, сколько переживаний! А теперь отцовские кители и рубашки с погонами я без разбора укладывал в большие черные мешки и увозил с собой, чтобы сжечь здесь, у нас в деревне за храмом, на костре.

В день отъезда рано утром я отправился на стоянку, чтобы забрать машину. От въезда на охраняемую стоянку до маленькой речушки, под названием Лососянка, что протекает здесь же рядом, всего метров триста.

Нам уезжать, а я ни разу к ней не спустился. В детстве мы там только и пропадали. Купались, пескарей ловили. У меня была самодельная удочка. Удилище я вырезал из орешника. Настоящие бамбуковые, длиной в несколько колен, имелись только у старших ребят. Но удить пескарей на Лососянке они считали ниже своего достоинства и отправлялись на Неман за «серьезной» добычей. А мы, мелкота, натаскаем пескариков, костер разведем и запекаем их здесь же прямо на огне. Вкусные. Даже без соли они были непередаваемо вкусными.

Я спустился к речке и, проходя мимо кнэски, подумал: а ведь эта кнэска сбрасывала нечистоты сюда же в речку и в годы моего далекого детства. Получается, что и купались мы, и рыбу ловили всего в сотне метров от нее вниз по течению. И ничего, никто из нас ничем не болел. И взрослые не предупреждали купаться хотя бы немного выше от места канализационного сброса.

Кстати, отец рассказывал, что где-то здесь, чуть ли не в этих самых местах, в годы Первой мировой войны, переправляясь через речку, с моста в воду опрокинулась бричка с полковой кассой. Лошадь оступилась, вот бричка и опрокинулась. А моего дедушку Федора выбрали хранителем полковой кассы. Он как был в шинели и сапогах, так и бросился в реку спасать казенные деньги. Ящик вместе с телегой вытащили на берег и поехали дальше.

Наши войска тогда наступали, потому разводить костер и сушиться было недосуг. На дворе стояла поздняя осень. Шинель с сапогами так и высохли на дедушке. Только кто тогда на фронте обращал внимание на такие мелочи. Зато потом всю оставшуюся жизнь он мучился болезнью легких.

Я вышел к реке. На этом месте раньше стоял большой деревянный мост, по нему даже грузовики переезжали. Теперь того моста уже давно нет, а на его месте — узкий мостик для пешеходов, велосипедисты им тоже пользуются.

Сколько раз мы с папой ходили этой дорогой через реку на гараж и обратно. Я маленький. Помню, подбегу к речке раньше отца, остановлюсь на мостике и жду его. Так стоять скучно, вот наберешь слюны побольше, плюнешь с моста в воду и смотришь, как плывет вниз по течению твой «кораблик». Папа увидит и давай меня поучать:

— Сынок, не надо в реку плевать. Нехорошо это.

В ответ я озорно смеялся и продолжал бежать впереди отца. Тогда в детстве это было просто баловство. Хотелось «подразнить» взрослого человека, чтобы папа меня догнал и стал бы в шутку со мной бороться, а я бы тогда смеялся. Сейчас понимаю, тогда мне очень не хватало общения с отцом. Мальчику нужно быть рядом с папой, но мой папа беззаветно служил своему отечеству, и на меня времени у него не оставалось.

Раннее утро. Я один стою на мостике через Лососянку и смотрю на воду. Как и много лет назад, еще будучи мальчиком, и дожидаюсь, когда подойдет отец. Неожиданно метрах в пяти от себя замечаю одинокую уточку. Она удерживается против течения, неподвижно застыв на одном месте. Утка внимательно меня рассматривает.

Про себя порадовался: как хорошо, что я не охотник и не способен убить живое существо! Жизнь — на земле это самое главное.

Смотрю на воду и вспоминаю, как вчера на кладбище обкладывал камушками папину могилу. Представил себя со стороны. Точно маленький ребенок, что играется в песочнице.

Зачем я это делал? Не знаю. Просто хотелось сделать что-нибудь для отца. Если бы я располагал своим временем, то и устроился бы рядом с могильным холмиком. Сидел бы так и никуда не уходил.

Но идти нужно. Я всегда куда-то спешу, на службу, на требы, встречи, беседы. Вот и сейчас. Помахал утке рукой, пока-пока, уточка, и поспешил на стоянку автомобилей. Иду и вдруг вспомнил: я не плюнул с мостика в реку. Улыбнулся и подумал: сегодня бы папа остался мною доволен.

Мы возвращались в Москву. Сколько раз в своей жизни я представлял себе, как еду хоронить отца. Помню телеграммы, что приходили в часть моим товарищам-сослуживцам, и просил, чтобы Бог берег моих родителей. Господь меня услышал. Мои папа с мамой прожили очень долгую жизнь. За все эти годы я много раз представлял себе, как еду хоронить отца, но ни разу, как буду возвращаться обратно.

Нам «повезло». День, когда мы возвращались домой, стал самым дождливым за всю историю ста тридцати лет метеонаблюдения за столицей. Все, кто знал, что мы именно сейчас направляемся в Москву, старались предупредить нас о случившемся катаклизме, уговаривали где-нибудь остановиться и переждать стихию. Но мы продолжали ехать. Не от того, что мы такие беспечные, а потому, что срок, на который мне разрешили оставить приход, уже подходил к концу.

Впереди, сколько бы мы ни ехали, все небо до горизонта было покрыто черными грозовыми тучами. Где-то перед нами, не переставая, лил дождь. Мы видели мокрый, покрытый лужами асфальт, машины, из-под колес которых поднимались тучи мокрых брызг, но самого дождя мы не видели. Он упорно «уходил» от нас, опережая всего на несколько километров. Но я понимал, что наше везение когда-то неминуемо закончится и мы войдем в зону непрекращающегося тропического ливня. И тогда машина из наземного транспорта превратится в подводную лодку. Любой водитель знает, чем это чревато. Как я тогда молился! Понятно, молился молча, чтобы своим беспокойством не тревожить матушку.

И вдруг в какой-то момент вновь ощутил себя тем самым веселым, озорным ребенком, который бежит по дорожке впереди отца. Он бежит и знает, что за спиной у него папа. Его папа, самый сильный и самый смелый. С ним ничего не страшно. В любой момент отец придет на помощь, обнимет и защитит.

«Папа! Мой папочка! Я знаю, ты каждое утро и каждый вечер вставал на молитву и молился обо мне, и не только обо мне. Попроси и сейчас, пусть Господь меня укрепит. Бывало, в детстве мне от тебя перепадало. И видишь, пошло на пользу, мне всего пятьдесят шесть, а я уже научился быть послушным. Сегодня утром, уходя от реки, даже и не подумал плюнуть с мостика вниз».

В тот день нам с матушкой повезло. Дождь мы так и не догнали и уже ночью благополучно добрались до дома.

Сегодня после молебна я соборовал на дому и причащал старого, больного человека. В первый же день, как мы вернулись из Белоруссии, мне позвонила одна моя знакомая и попросила навестить ее свекровь, бабушку восьмидесяти двух лет. После Причастия старушка сказала:

— Батюшка, знаю, что жизнь заканчивается, а умирать не хочется, да и страшно. Еще бы пожить.

— Мне тоже страшно. Наверно, это обычный наш страх от маловерия. На самом деле жизнь каждого из нас точно река. Берет свое начало где-то там, далеко во времени, и уже никогда не кончается. Сейчас вы остановились, словно перед запрудой, и не видите, что там где-то дальше то русло, по которому жизнь продолжит катиться вперед. Не надо бояться преодолевать препятствия. Только бы вода в твоей реке оставалась чистой и прозрачной.