Однажды мы с матушкой летели вдвоем в Черногорию. Поездка была незапланированной, потому билеты брали перед самым вылетом. Мне выписали последний билет в отсеке для обычных пассажиров, а матушке предстояло лететь бизнес-классом. Благо разница в цене оказалась совсем небольшой.

В Домодедово мы вместе прошли таможню и пограничный контроль, а потом нас разделили. Симпатичная девушка в фирменной голубой рубашке, вежливо улыбаясь, пригласила матушку в зал ожидания дли «випов», а мне взмахом руки приказала следовать дальше.

— Это мой муж, — робко заступилась за меня матушка, — и нам бы не хотелось расставаться. Можно мы здесь вместе подождем наш вылет?

Вежливая девушка оказалась непреклонной.

— Тогда я уйду вместе с ним.

— Это ваше право.

Мы шли с ней дальше по коридору, а я представлял: интересно, а как будет там, на Небесах? Если там вежливые, но непреклонные ангелы разведут нас по разным залам ожидания? Согласимся ли там променять кожаный диванчик среди «випов» на холодное железное седалище ради того, чтобы и в вечности оставаться рядом?

Кто-то уверяет, будто там мы перестанем вспоминать друг о друге. Тогда почему мой отец, девяностолетний старец, перед самой смертью вдруг начинал плакать:

— Мама, как хорошо, что ты пришла, я по тебе очень скучаю. Сестричка, и ты здесь! Я тебя так люблю.

Бессмысленна жизнь, если потом забываешь о главном.

Первой проснулась Алиса. Еще в полудреме, сообразив, что рядом с ней в кровати лежит явно не мама, а кто-то большой и наверняка очень страшный, захныкала. Полинка, не открывая глаз и не отрываясь головой от подушки, протянула ручонку и похлопала меня по груди. Убедившись, что это не мама и даже не бабушка, сползла на пол, встала на ножки и только здесь у нее открылись глаза.

— Дед, ты чего тут?! А где мама?

Алиса, сидя на кровати, добавляет:

— Или бабушка?

Оказавшись под перекрестным испытующим взглядом обеих моих малышек, я, седой, солидный дядька, ощутил себя нашкодившим подростком, застуканным за воровством чужих огурцов.

— Мне бабушка велела. Они с мамой в церковь пошли на службу. Там сегодня петь некому. Вот и попросила ее подменить, чтобы, когда вы проснетесь, вам не было страшно.

Оказалось, с дедом не так уж и плохо. Можно, оставаясь в пижаме, до умопомрачения прыгать по дивану, потом, оседлав деда, скакать на кухню и вместо овсянки с утра наесться бутербродов с маслом и вареной колбасой.

Когда мама с бабушкой вернулись после службы домой, то лучшей наградой мне были слова моих маленьких друзей:

— Нам понравилось с дедушкой! А с дедушкой не нужно умываться! И еще не надо чистить зубы!

Завтра рано утром мне уже уезжать, а вечером матушка просит:

— Дед, иди к ребятишкам, сказку им на ночь почитай.

Захожу в детскую и вижу: Алиса сидит на полу, уткнувшись в айпад, а Полинка уже лежит в кровати, укрывшись одеялом. Беру с полки сборник сказок Андерсена и ложусь на то же место, где лежал утром. Алиса откладывает в сторону айпад и тоже начинает укладываться.

— Вы готовы слушать сказку?

— Да, дедушка, — зевает Полинка, и я чувствую, как она упирается мне пятками в поясницу.

Алиса вся во внимании. Начинаю читать сказки, одну за другой. Слышу, Полина засопела, а пятки не убирает, ей так уютнее. Алиса, та чуть не плачет:

— Дедушка, я никак не засну.

— Давай я тебе спою, хочешь?

— Спой, дедушка.

Затягиваю колыбельную про «серого волчка». Слов я почти не знаю, по ходу выдумываю что-то свое. Сам засыпаю, начинаю храпеть, тут же просыпаюсь и снова продолжаю колыбельную. Смотрю на Алису. Та все тем же хнычущим голосом:

— Дедушка, ну я никак не засну!

— А давай мы с тобой помолимся. Знаешь, мне еще мой духовник отец Павел говаривал: «Не спится? Начинай читать молитвы».

Алиса улыбается и устраивается поуютнее. Она обхватывает мою руку и прижимается щекой к моей ладони. Закрывает глазки и слушает вечернее правило.

— Как хорошо, дедушка.

Через минуту засопела и старшая Алиса. Во сне она продолжает сжимать мою руку, Полины ножки все так же упираются мне в спину. Я всегда говорил, молитва сближает.

Я лежу рядом со своими девчонками, и я счастлив.

У нас в храме нет штатного звонаря. Чаще других звонит матушка, а если по какой-то причине она отсутствует, тогда на колокольню отправляется кто-нибудь из клирошан. В самом начале девяностых, когда храм еще только начинали восстанавливать, мой предшественник где-то раздобыл два колокола, еще старой, дореволюционной отливки. Правда, один из них почему-то лопнул. Может, в те страшные годы его тоже репрессировали и скинули с колокольни? Трещину заварили, но теперь он не звенел, а дребезжал, точно это не колокол, а дюралевая кастрюля. Потому если и звонили, то, как те католики, обходясь единственным целым колоколом.

Как-то в наши края заехал один человек. Несколько раз он приходил к нам на службы, потом подошел ко мне и предложил:

— Хотите, я закажу для вас комплект металлических бил? Выучиться играть на них совсем несложно, а звук они выдают отменный.

Мы согласились, и теперь наша колокольня обрела свой особый, непередаваемый голос. Каждое воскресное утро начинается в деревне мелодией торжественной и очень красивой. Звучит она в надежде всех, кто ее услышит, собрать под сенью величественного храма, чтобы в общей молитве всем вместе, единым сердцем обратиться к Богу.

Я знаю, что в это время многие дачники специально выходят из своих домиков на улицу, чтобы лучше слышать мелодию и насладиться звучанием нашей колокольни. Вдохновившись, они хватаются за лопаты, грабли, пилы, молотки и начинают работать. Кто-то даже специально покупает участок, чтобы построить домик с видом на храм. Очень уж он у нас красивый.

Местные к билам уже привыкли, но и они порой, останавливая свой бег, застывают напротив храма и стоят, словно завороженные, и только после того, как опускает звонарь свои колотушки, несутся дальше.

А на службу большей частью собираются те, кто специально приходит в храм из близлежащего к деревне поселка или приезжает из других городов. Из-за автобусов далеко не у каждого получается услышать утренний звон наших бил. По просьбам прихожан специально, чтобы дать людям почувствовать радость, сразу после службы звонари вновь поднимаются на звонницу.

Зная такое положение дел, зная, что никто из местных жителей практически никогда на службах не появляется, я собрал своих звонарей и предложил:

— Давайте по утрам перед службой больше звонить не будем? Что толку, только воздух сотрясаем. Все равно никто из местных не отзывается.

— Ну почему же не отзывается? — возразила матушка. — Очень даже отзывается. Просто в это время ты уже в храме и видеть этого не можешь. Я как-то опаздывала на службу, и звонить начали без меня. Потому я и стала свидетелем удивительного явления.

Оказывается, когда мы звоним, нам по всей деревне с разных концов начинают подвывать собаки. Я и раньше знала про уникальную кавказскую овчарку из дома, что сразу напротив храма. Эта вообще талантище. Подпевает в унисон на два голоса одновременно. Но никогда не думала, что и черная чау-чау из четырнадцатого дома тоже очень способная. Ты бы видел, как она поет — самозабвенно, запрокидывая голову наверх. Это ли не чудо!

Они вообще все поют. Даже беспризорная дворняжка, что увязалась и плелась за мной от моста до самого храма, и та изо всех сил старалась попадать в лад. Так что, батюшка, здесь ты не прав. Если не людям, так собакам в этой деревне мы точно нужны со своим колокольным звоном.

Остальные звонари матушку поддержали, и я вынужден был отступить.

Однажды днем на Пасху, это уже после нашего с матушкой разговора, проходя по деревне мимо одного из домов, я и сам услышал, как «поет» собака. На Пасху колокольня обычно не простаивает. С утра до вечера не прекращается поток желающих забраться на самый верх, обозреть открывающуюся панораму и самому ощутить себя в роли звонаря.