Вообще-то дядя Петя не всегда махал кайлом на железке, когда-то, во время войны, он поднимал в воздух грозный штурмовик и даже имел за свои подвиги два ордена Красного Знамени. Только потом он почему-то попал под трибунал, который определил его в штрафбат. И после войны сидел в лагерях, а как освободился, запретили ему селиться рядом с Москвой ближе чем на сто километров. Где-то там, в тех краях, он и встретил покладистую, работящую Мотю, а та в благодарность родила ему Игорька.

Утром дядя Петя сидел на крылечке и плакал, размазывая по щекам пьяные слезы:

— Простите меня, люди добрые, не со зла я все это. Война проклятая.

Бабушка стояла рядом и терпеливо его наставляла:

— Петенька, голубчик, пил бы ты поменьше, и плакать бы не пришлось.

В ответ дядя Петя отчаянно махал головой:

— Ой, баб Грунь, ну что ты такое говоришь?! Да разве можно, на все это глядючи, — показывал он руками по сторонам, — не пить?

Я спрашивал Игорька, что это его папка ночью так по-чудному орал: «За Сталина!» Война-то давно уже закончилась. Несчастный мальчик ответил, наверняка повторяя мамкины слова:

— Война закончилась, а он, сердешный, никак не навоюется.

Наш дом был устроен таким образом, что, входя с улицы, ты попадал в общий коридор, из которого можно было войти в любую квартиру. Одна из трех дверей во все время моего пребывания у бабушки оставалась запертой, и я даже не представляю, кто там жил. Мне всегда казалось, что за этой таинственной дверью скрывается какая-то тайна, и так тянуло к ней прикоснуться. Можно представить, как забилось мое сердце, когда однажды обнаружилось, что таинственная дверь стоит полуоткрытой. Не теряя ни минуты, я сунул нос за эту самую дверь и не то чтобы увидел, а сперва услышал в почти кромешной тьме плотно зашторенных окон тихий шепот:

— Деточка, подойди поближе. Мальчик, скажи им, путь принесут мне супчика, я лукового супчика хочу, а мне не дают. Они не дают мне ничего, голодом уморить хотят.

И только тогда я разглядел, старушку, лежащую передо мной на кровати. Она была такой изможденной и такой несчастной, что от одного ее вида мне стало страшно. Может, я бы и сказал ей что-нибудь в ответ, если бы вдруг не почувствовал, как чья-то сильная рука взяла меня сзади за шиворот, приподняла над полом и выбросила в наш общий коридор. Таинственная дверь немедленно захлопнулась, и больше я уже никогда не заставал ее открытой.

А потом неожиданно вернулась мама. Почему неожиданно, ведь вроде бабушка каждый день предупреждала:

— Скоро мамка твоя приедет. Вот над ней ты тогда воду и вари.

Но она так часто повторяла эти слова, что я уже перестал ее слушать. Но она приехала! И даже взяла меня с собой в Москву.

О, это был незабываемый день! Мы спускались с мамой в метро по лестнице-чудеснице, катались на «аннушке» по Бульварному кольцу. Я сидел в трамвае на деревянном сиденье, ел большое вкусное мороженое за 28 копеек и болтал от удовольствия ногами. Потом мама повела меня на Красную площадь. Не по-осеннему теплый, солнечный день. На площади людей совсем немного, и вдруг из ворот Спасской башни выплывает печатающий шаг почетный караул.

Солдаты идут так завораживающе прекрасно, что я, мальчик, всю свою коротенькую жизнь проведший среди солдат, как очарованный бежал рядом с ними, провожая караул до самого Мавзолея. Иногда я бежал слишком быстро и, для того чтобы сбавить скорость, но не останавливаться, начинал прыгать на одной ножке. Я до сих пор помню, как же мне было хорошо!

И еще мы с мамой сфотографировались у тамошнего фотографа. Дяденька фотограф записал наш новый белорусский адрес и пообещал, что через месяц фотографии будут у нас. Помню, сфотографироваться стоило очень дорого, целых три рубля, но оно того стоило.

Действительно, не прошло и месяца, как мы получили бандероль, в которой лежали два больших красно-белых пластмассовых шара величиной с кулак. В серединку каждого шара был вставлен слайд, на который нужно смотреть через маленькое увеличительное стеклышко.

На улице уже было холодно, все дни напролет накрапывал противный осенний дождик, а с фотографии из волшебного шара улыбался самому себе маленький счастливый мальчик, держащий за руку свою маму, а вокруг них сияло яркое солнце.

С тех пор прошло уже так много лет. Пожалуй, без подсказки мне теперь и не найти бабушкину могилку, нетуже и моего брата Вовки. Еще в советские годы совсем молодым он окончил свои дни где-то в Мордовских лагерях. Не знаю, как сложилась судьба моего приятеля Игорька, слышал только про его отца, дядю Петю.

Отчего-то в одну из ночей он изменил своему привычному, натоптанному маршруту погони за бедной тетей Мотей и выскочил на большак. Огромного пьяного мужика с топором в руках заметил милицейский наряд и выехал ему навстречу. Метров за двадцать милиционер вышел из газика, достал на всякий случай пистолет и закричал:

— Эй, дядя, давай-ка не дури. Бросай топор и сдавайся!

Дядя Петя уж какой был пьяный, а разглядел пистолет в рукаху милиционера. Но вместо того, чтобы испугаться, весь подобрался и, будто мгновенно протрезвев, еще крепче сжав в руках топор, ответил коротко и спокойно:

— А вот тут ты не угадал! Русские не сдаются. За Родину! За Сталина! — И рванул на пистолет в свою последнюю атаку.

Сегодня уже нет бабушкиного дома, говорят, будто его кому-то продали по дешевке, и этот «кто-то» перевез его к себе на дачу. Четвертая школа перестала быть школой и стала корпусом какого-то завода. Всякий раз, проезжая электричкой мимо места, где стояла железнодорожная будка и где выросла моя мама, и школы, которую она заканчивала в 1942 году, я пытаюсь угадать, где же точно стоял их дом. И который из заводских корпусов, выкрашенных в одинаково тоскливый кирпичный цвет, был тем самым местом, куда я пошел в первый класс.

Однажды мы с матушкой ехали в электричке вдвоем, и, подъезжая к дорогому мне месту, я уже было собрался спросить: «А хочешь, я покажу тебе место, где стоял бабушкин дом?»

Но матушка сама указала пальчиком туда, куда я собирался ей кивнуть, и после добавила:

— А вон то двухэтажное здание противного цвета — это школа, в которую ты впервые пошел в первый класс и которую заканчивала моя свекровь.

— Я что же, об этом тебе уже рассказывал?

Матушку забавит мое искреннее удивление, и она смеется:

— Когда мы подъезжаем к этому месту, ты об этом только и говоришь.

С тех пор я стараюсь здесь молчать.

А еще, будучи у родителей в Гродно и разбираясь в шкафу с посудой, в одной из многочисленных хрустальных вазочек неожиданно обнаружил двухцветный шар из пластмассы. Надо же, он все еще цел. Правда, пластмасса по месту склейки кое-где уже выкрошилась, но если появившиеся дырочки закрыть плотно прижатыми пальцами и посмотреть через стеклышко внутрь шара, то увидишь в ярком солнечном свете маленького ликующего мальчика, стоящего рядом с мамой на Красной площади.

Он улыбается так заразительно и его счастье было столь очевидно, что у меня сегодняшнего, уже седого и имеющего собственных внуков, появляется непреодолимое желание, презрев возраст, сорваться вдруг с места и поскакать на одной ножке, как тогда, уже очень и очень давно, рядом с грациозно печатающими шаг солдатами почетного караула.

На моей памяти не так много мест, где, однажды побывав, мне бы хотелось оказаться вновь. Минск — одно из них. Проведя в Белоруссии все свое сознательное детство и даже юность, я впервые приехал в этот город, уже будучи студентом института.

На третьем курсе неожиданно для себя и, честно говоря, совершенно незаслуженно я вдруг стал победителем общеинститутской олимпиады по биологии. И меня, как занявшего первое место, отправили в Минский университет на республиканские состязания. Там я себя ничем не проявил, зато впервые прошелся по улицам столицы Белоруссии. Помню, как я восхищался: это же надо, какой огромный город!