Однажды у себя в Гродно мы с пацанами, гуляя, ушли далеко от дома. Вышли на какой-то пустырь со следами деревянных построек и остатками ржавой колючей проволоки. Место нам понравилось, и мы решили развести здесь костер и испечь картошку. Стали собирать дрова для костра и обнаружили в одном месте остатки старого пепелища. Сверху оно уже заросло травой, но если копнуть вглубь, хотя бы на штык, то и найдешь. В золе от старого костра мы и откопали целую кучу тронутых огнем металлических жетонов с выдавленными на них цифрами, немецкой символикой и с дырочкой для веревки.

Я принес один такой жетон домой и поинтересовался у папы, что это такое может быть. А он, расспросив меня о месте находки, сказал, что в том месте немцы во время войны организовали лагерь для советских военнопленных. И эти жетоны, скорее всего, выдавались узникам.

Пару лет назад, будучи в Гродно, я отправился поискать то место, а вышел на жилые дома нового микрорайона. Я спросил случайных прохожих, знают ли они, что здесь, на месте этих домов, было во время войны? Улыбаются, пожимают плечами. Люди живут и пытаются стать счастливыми там, где когда-то находился концлагерь, где не так давно страдали и умирали такие же люди, и никому это даже и в голову не приходит. Но я-то знаю, что было на этом месте, и не хочу забывать.

В последний год прочитал несколько книжек из мемуаров немецких военачальников и простых солдат. А все началось с Ремарка, с его «Время жить и время умирать». История о солдате, который, отвоевав два года на Восточном фронте и получив долгожданный отпуск, едет домой в Германию. У него только две недели на мирную жизнь, а потом снова война и гибель от партизанской пули. В две недели отпуска умещается целая человеческая жизнь, он успевает полюбить и стать любимым. Успевает отпраздновать свадьбу и оставить в тылу, ставшем, благодаря бомбежкам союзной авиации, больше похожим на фронт, молодую вдову.

Конечно, Ремарк — гений. Читаешь его роман и не можешь не сопереживать этому солдату. И так хочется, чтобы он выжил и невредимым вернулся домой к своей возлюбленной. Забывая, что перед тобой враг, симпатизируешь оккупанту, понимая, что на самом деле никакой он не оккупант, а заложник и жертва системы. И еще, оказывается, две недели — это очень много.

Читая мемуарную литературу, особенно записки рядовых солдат, на себе ощущаешь то, что испытали эти люди. Тоже сочувствуешь, но в то же время переживаешь, когда они описывают гибель русских солдат, ведь мемуары — это уже не выдуманная история. А где-то с удовлетворением отмечаешь: молодцы наши, наподдали фрицам и заставили гадов драпануть!

Перечитал «Маленького принца» и биографию самого Экзюпери. И подумал: в каждом человеке живет свой Маленький принц, живет и просится наружу. Только далеко не у каждого получается переложить свои потаенные мысли и чувства на бумагу.

У Экзюпери получилось. Думал, почему? Наверно, оттого, что на его родине, как и в России, тогда бушевала война. Его друг, которому посвящалась сказка, в это время находился во Франции. Он и сам страдал от жестокостей этой войны и, переживая, писал о себе самом, таком беззащитном маленьком человеке. В душе мы все остаемся детьми, и у воюющего летчика получилось найти подходящие слова.

Мне и самому хочется после себя оставить моим малышкам своего «Маленького принца», такого, чтобы был понятен им обеим. В каком бы возрасте они его ни читали. Не успею для внучек, может, Бог даст, дозрею до правнучек?

Но и технологии не стоят на месте. Кто знает, каким будет человек лет эдак через тридцать? Может, нам тогдашним, во избежание ненужных эмоций и душевных страданий, сразу после рождения плотяные сердца начнут менять на нейлоновые, что будут стучать лет по двести. Понадобится нейлоновому сердцу Маленький принц? Вопрос, который меня сегодня тревожит.

И еще, немецкий летчик, сбивший самолет Экзюпери, практически в тот же день узнал, кого он сбил. В юности, зачитываясь произведениями великого романтика, он и сам решил стать летчиком. Немец уцелел на войне и прожил потом долгую жизнь. Только каково это — жить и знать, что это ты убил Маленького принца? И сердце у него было отнюдь не нейлоновым.

Может, это его сын и мой ровесник сейчас марширует со своими внуками? Я не числю его своим врагом. Скажу больше, если ему вдруг понадобится моя помощь и он меня об этом попросит, я помогу. Но друзьями мы с ним никогда не станем, потому что продолжаем по привычке смотреть друг на друга глазами наших отцов, а они смотрели через прицел.

Сегодня после разговора с дочерью мне стало обидно за моего батю. Показалось, будто она на один уровень поставила наших отцов, моего и того марширующего под «Эрику» немца. Но Маленький принц воевал на стороне моего отца, и я им обоим верю.

Представляю, как лет через сто эти строчки прочитает какой-нибудь исследователь древностей и в удивлении воскликнет:

— Ничего себе, представляете, какая дичь! В двадцать первом веке недалеко от Москвы жил такой батюшка, который верил в то, что земля плоская и стоит на трех слонах!

А я вам вот что скажу: чему тут, собственно, удивляться? Ведь, по сути, я принадлежу к когорте тех, кто когда-то сжег Галилео Галилея. Того самого, кто утверждал, будто земля круглая и вращается вокруг Солнца.

Что? Мы не стали его сжигать? И напрасно. Терпеть не могу людей, предпочитающих земное великой мечте о Небесах.

Открыв дверь своим ключом, я незаметно вошел в дом и увидел отца. Он сидел за столом на кухне и молча ел холодное мясо. Он отрезал от большого куска вареной телятины маленькие кусочки, макал их в соль и отправлял в рот. Казалось, он ни о чем не думает, а просто ест и наблюдает из окна за прохожими.

Зато мама… о, я редко видел мамочку в таком раздражении. Она металась из одного угла нашей крошечной шестиметровой кухни в другой, перманентно заполняя собой все ее пространство, и без того ограниченное газовой плитой и холодильником «ЗИЛ». Вообще-то мои родители всегда жили мирно, потому что любили друг друга, хотя отцу иногда и доставалось, но это только в том случае, если он позволял себе «лишнего». Но в тот день отец был как стеклышко, а мама все равно ругалась.

Не выдавая своего присутствия, я прошмыгнул к себе в комнату и прислушался к тому, что происходит на кухне:

— Нет, вы только посмотрите на этого исусика! Да ты должен был плюнуть в его наглую жирную рожу! Да-да, именно плюнуть. Ведь это не человек, это мразь. Мало того, что он воровал здесь и пропивал все на свете, так он еще и твою карьеру загубил. Или ты забыл, как он тебя оскорблял прилюдно? При подчиненных? И ты ему все прощаешь?!

Оказалось, отец на похоронах сослуживца встретил Снегирева, своего бывшего командира дивизии. Тот давно уже вышел на пенсию, а отец все еще дослуживал свои последние армейские годы. Бывший комдив действительно терпеть не мог моего батю, но тем не менее его уважал. Во всяком случае, уходя в отпуск, дивизию Снегирев доверял только моему отцу.

Батя вообще был удивительный служака и редкий специалист своего дела. Не знаю, остались еще в нынешней армии люди подобного типа? Как практик, в своей области военных знаний в течение целого ряда лет он считался лучшим специалистом в Вооруженных силах страны. Будучи воспитанным в крестьянской верующей семье, он никогда не брал чужого и не позволял воровать окружающим, в том числе и своему бывшему командиру. И тот нашел способ ему отомстить.

Три года мы прожили в Монголии, где отец вместе с другими нашими советниками фактически создавал монгольские танковые подразделения. Монголам он очень нравился своим отношением к делу, и уже через несколько лет после нашего отъезда они, продолжая помнить, наградили его своей высшей монгольской наградой — орденом Сухэ-Батора и обратились к нашему руководству с просьбой снова прислать моего отца, но уже на должность главного военного советника, что соответствовало воинскому званию генерал-лейтенанта.