— Это что за атавизм, дедушка! Мы что, живем в Северной Корее, чему ты учишь моих детей? Какие еще пионэры?!

— Для тебя, может, и атавизм, а для меня — так это мое детство. Обычное детство любого советского мальчишки из того времени. Если хочешь знать, твой папа входил в сотню лучших барабанщиков славного города Гродно. Все более-менее значимые областные мероприятия открывались торжественным маршем в исполнении нашей сотни. Коробка десять на десять, сформированная из мальчиков и девочек в пилотках и белых рубашках с красными галстуками на шее. Барабаны на лентах через плечо и деревянные палочки в руках. Как я гордился своим участием во всех этих парадах, и не было в моей жизни большего триумфа! Ты родилась уже значительно позже и не застала того времени, потому никогда не была ни октябренком, ни пионером.

— Папа, вот о чем о чем, а об этом я жалею меньше всего и не думаю, будто потеряла что-то для себя очень ценное, не испытав радости тоталитарного детства.

— Но в этом детстве было и много хорошего. Никто из нас не кичился своим богатством, и никому в голову не приходило смеяться над бедными. Мы были равны, и если отличались друг от друга, так только знаниями и интеллектом. Нас учили коллективизму, помогать друг другу в учебе. Учили любить свою родину и быть благодарными тем, кто защитил нас от фашизма.

— Папа, снова ты о войне. Сколько можно, она давно уже закончилась. Совсем недавно мы были в Германии, и поверь, отношение к нам замечательное. Никто не считает русских врагами и не собирается на нас нападать. Может, только какой-нибудь такой же дедушка, приблизительно одних с тобою лет, марширует сейчас со своими внуками у себя по дому и распевает знаменитую «Эрику»: «Ауф дер хайде блюхт айн кляйнес блюмиляйн, унд дас хайст Эрика!» Он тоже не планирует учить внуков ничему плохому, просто его детство, как и твое, пришлось на послевоенные годы. Он тоже любит свою родину, а ничего другого немцы тогда еще не придумали. Вот и продолжают в его голове крутиться нацистские марши. Будучи совершенно несвободными, вы продолжаете рассуждать о свободе.

И еще вам только кажется, будто вы разные, а на самом деле вы друг с другом существуете точно в зеркальном отражении. Глядите один на другого, а примириться между собой не можете.

Папуля, ты не думаешь, что вы просто зависли в своем понятном и уютном для вас прошлом? В нем все расставлено по своим местам. Вот, это твоя родина, там враги, а здесь друзья. Но мир сегодня стал совсем другим, границы стираются. Многие уезжают, живут и работают в других странах. И это не предательство, это нормально.

Потом, после разговора с дочерью, я отыскал в интернете немецкие военные марши. Слушал «Эрику» и смотрел хронику тех лет с марширующими эсэсовцами.

Чем старше я становлюсь, тем страшнее мне смотреть на этих людей. Молодые, веселые, точно и не убийцы вовсе, а отряды бойскаутов. В этой своей простоте и отличном расположении духа они, не сомневающиеся в своем превосходстве, убивали, грабили, жгли, создавая огромные фабрики по переработке человеческого материала.

Две трети от числа наших потерь в войну — это мирное население. Восемнадцать миллионов человек, почти две Москвы. Прибавьте сюда миллионы евреев и собственных граждан, недовольных режимом.

И куда бы они ни приходили, всюду из репродукторов начинала звучать бравурная музыка фашистских маршей. Читаешь слова текста про милую девушку Эрику, чье имя так удачно совпало с названием скромного нежного цветка, про любвь солдата к этой девушке и поражаешься несоответствию смысла текста самого марша его мелодии, жестокой и беспощадной. Это несоответствие оставляет последнюю надежду на милосердие и человечность этих людей.

Мы с друзьями росли там, где всего десять-пятнадцать лет назад шли ожесточенные бои, в которых погибло так много людей. Мы еще застали незатянувшиеся раны земли. Никого не удивлял немецкий противогаз, валяющийся в сарае у приятеля, штык-нож или что-то еще из того времени. У меня самого был немецкий Железный крест. Я нашел его в Бобруйске. Мне только-только исполнилось восемь лет. Мы играли на месте будущей стройки. Рабочие рыли траншеи под коммуникации, вот в одной из траншей я его и нашел.

Помню, дети той поры постоянно играли в войнушку. Сегодня такого нет. Сегодня образ врага — это, как правило, какой-нибудь монстр или инопланетянин. Тогда было строго: наши и немцы. Никто не хотел быть немцем, приходилось тянуть на спичках. Но, даже попадая в отряд немцев, я никогда, точно боясь испачкаться, не цеплял себе на рубашку Железный крест. Играть на немецкой стороне можно, но носить их орден, настоящий, не бутафорский, — это уже предательство.

Сейчас вспоминаю, что мой отец, три года проживший под оккупантами и потом воевавший против них, никогда не говорил о немцах плохо. Не обзывал их никакими словами, и если о чем-то рассказывал, то нередко подчеркивал: народ дисциплинированный, умеют работать, если что-то делают, то делают на совесть. И вообще, я не помню, чтобы люди, пережившие войну, осуждали захватчиков. Даже моя соседка по лестничной площадке, бывшая узница Освенцима, вспоминая о лагере, говорила просто:

— Немец подошел, направил на нас автомат и сказал: «Бегите». Мы побежали, и тогда вслед за нами пустили собак. Кто успел добежать до ворот лагеря, тот успел. Больных и слабых загрызли овчарки.

И снова никакого осуждения, только сами факты.

Покойный дядя Саша, воевавший на фронте с первого дня войны, считал своим самым большим грехом тот факт, что стрелял в людей, то есть в немцев.

— Вынужден был, вот и стрелял.

Несколько лет назад прочитал удивительную историю. Рассказывал ее один бывший снайпер. Он был старшим в группе таких же снайперов и, выходя на огневые позиции, распределял между ними цели. Стрелки выбирали целое отделение пехоты или артиллерийский расчет и уничтожали его одним выстрелом.

Однажды они, как обычно, выбравшись на свободную охоту, решили поразить то ли минометчиков, то ли артиллеристов, я точно не помню. Ему самому достался долговязый солдат с перевязанным глазом. Он шел к орудию и нес в руках ящик со снарядами.

Что потом с ним случилось, опытный снайпер так и не понял. Он, отлично знающий свое дело, много раз стрелявший на поражение, вдруг увидел не цель, а больного, смертельно уставшего от войны человека, такого же, как и он сам, и пожалел. Может, за всю войну единственный раз пожалел — и промахнулся.

После войны, спустя много лет, в город, где жил бывший снайпер, из ГДР прибыла большая выставка, рассказывающая о жизни тогдашней Германии. Понятно, что фронтовики в первую очередь пошли посмотреть на то, как теперь живут люди на месте когда-то гремевших боев.

— Хожу, смотрю на фотографии и возле одного из стендов обращаю внимание на переводчика. Долговязого немолодого уже человека с протезом вместо глаза. Где-то я его уже видел, — вспоминает бывший солдат.

И вдруг перед глазами всплывает картинка. Немец с перевязанным глазом и снарядным ящиком в руках. Тот самый, которого он однажды по неизвестной ему причине пощадил и оставил жить.

Подошел к нему и начал расспрашивать, где тот воевал, на каком фронте. И помнит ли он тот день, когда вдруг все, кто был рядом с ним, оказались убитыми, а ему повезло остаться живым? Оказалось, переводчик отлично помнил тот случай.

— Это я тогда в тебя не выстрелил.

Они обнялись, а потом обменялись адресами. Я нередко читаю о том, как бывшие враги запросто сходятся и вместе вспоминают бои, в которых они участвовали с разных сторон. Даже рюмочку вместе выпивают.

— Через какое-то время мне пришло письмо из Германии, а в нем фотография. Переводчик с женой в окружении трех дочерей. И еще его жена написала, что благодаря тому единственному выстрелу, который он когда-то не сделал, на свет родились эти три замечательные девочки.

Они приглашали снайпера к себе в гости, но он так и не выбрался.

Выходит, они их уже простили. А у меня, наверно, дочь права, никак не получается. Почему? Ведь мы те, кто был воспитан поколением фронтовиков.