— Значит, так. Выходим за час до выноса. Я иду впереди, вы по бокам. Проходим в дом, самое главное — не останавливаться и ни с кем не вступать в разговоры. Пускай каждый думает, что это меня его брат пригласил. Пока разберутся, мы уже и отпоем.

Только собрались идти, заходит в храм дочка:

— Батюшка, я по матери отпевание заказать пришла.

Мы возликовали: слава Богу, идем на легальном основании! Оказалось, что наша староста Зина нашла дочь бабы Клавы и потихоньку сунула ей церковные деньги, на которые та и заказала нам чин отпевания. Молодец у нас староста, ей не приходом, ей бы городом командовать, да только больно уж она человек порядочный.

А думаете, среди верующих такой беды не бывает? Бывает, да еще как бывает. Только говорить об этом не хочется.

Вот на фоне всего этого уже привычного негатива стал я свидетелем поистине замечательного явления. Явления на удивление противоположного. Не могу удержаться, чтобы вам об этом не рассказать.

Помню, дожидается меня после службы старушка.

— Батюшка, совета твоего хочу. И прошу тебя, заступись за меня перед детьми.

Снова, думаю, старого человека обижают.

— Матушка, слушаю тебя, чем смогу, помогу.

— У меня семь человек детей, хорошие они, добрые, любят меня неподдельно. Я последнее время все одна в деревеньке жила, а теперь уже тяжело, чувствую, сдавать стала. Заехала ко мне старшая дочь, я ей об этом сказала, а та и предложила мне к ней перебраться. Домик мой она продавать не стала, говорит: «Если у меня тебе надоест, назад вернешься».

И стала я жить у нее, как барыня. Да только узнали об этом остальные дети и возмутились: «А почему это мама будет жить у тебя, а не у меня? Или у меня?» Короче, все затребовали маму к себе. Что делать, как бы не поссорились из-за меня мои деточки. Собрался семейный совет, и на совете они между собой так порешили: пускай мать живет с каждым по году, переходя от чада к чаду по старшинству.

Таким образом, прожила бабушка у старшей дочери год и переехала к следующей. А те, что помладше, опасаться стали, что очередь до них не дойдет, помрет старушка. И потребовали они, чтобы срок маминого проживания у каждого из детей сократился вдвое. Стала она переезжать уже каждые полгода. Теперь младший сын взбунтовался.

— Прибаливать я в последнее время начала, — продолжает старый человек, — так он затребовал снова срок делить, теперь уже до трех месяцев. Очень хочет меня у себя видеть. Радостно мне от их любви, замечательные у меня и дети, и невестки, и зятья. Да только тяжело мне, батюшка, в такие годы, словно мячику, из города в город кататься. Сейчас я доживаю полгода у одной дочки и собираюсь ехать в другое место, уже невестка с внуком за мной приехали. Поговорил бы ты с ними, отец, пусть они меня пожалеют.

Попросил я ее родных прийти в храм, поговорить. Пришли обе женщины, дочь и невестка. Я к их разуму взываю:

— Мать пожалейте, пусть у одного кого живет, загнали вы ее своей любовью.

Стоят, плачут. А мне чудно, не встречал я еще такой привязанности взрослых детей к старенькой матери. Каким же нужно быть человеком, чтобы вырастить детей и вложить в их сердца такую к себе любовь. Видно, светлый она человек и много тепла сберегла, раз продолжают они к ней тянуться.

Поразил меня тот случай, запомнился, и много лет подряд рассказывал я о нем, встречаясь с молодыми родителями накануне крещения младенцев. Мол, вот как надо жизнь прожить, чтобы любили тебя твои детки, на части рвали!

Недавно снова рассказывал об этой семье. Слушают меня молодые родители, потом один молодой мужчина заявляет:

— Так я их понимаю. Почему они маму между собой оспаривали. Не любовь здесь, батюшка, а чистое применение. Молодым сейчас очень тяжело, деньги зарабатываем, надо же кому-то и с детьми сидеть. А здесь бабушка, дармовая нянька, к тому же родной человечек. Довериться можно, и за дитем присмотрит, и из дому ничего не пропадет. Пускай всего три месяца, так и за это спасибо.

Из остальных никто не возразил.

Однажды мой друг батюшка Виктор решил помыть машину. Дело было в Москве, заехал он на какую-то мойку, загнал машину на яму, а сам устроился в комнате ожидания. В тот момент у него с собой были очень важные для любого священника документы. Чтобы во время мытья они, не дай Бог, не пропали, батюшка решил для сохранности взять их с собой. Пока ждал, ответил на несколько звонков, сам кому-то позвонил и, уходя, оставил пакет с бумагами благополучно висеть на спинке стула.

Спохватился уже поздно вечером и помчался на мойку. Бумаг, разумеется, никто не видел. Убитый случившимся, возвращается домой и думает: «Как же я их теперь стану восстанавливать?!» А главное — когда, если завтра он должен представить их начальству?

И вдруг звонок:

— Батюшка, я такой-то и такой-то, раввин московской синагоги. Заехал помыть машину и нашел на мойке пакет с вашими документами. На всякий случай, чтобы не пропали, я взял бумаги и хочу вам их вернуть.

Обрадованный отец Виктор рассказывает мне по телефону об этом случае, и в моей памяти, словно в переполненном информацией компьютере, появляется временное окошечко: мое детство — конец 60-х — начало 70-х годов прошлого столетия, — совпавшее с началом массового отъезда наших евреев на Землю обетованную. В те годы советское руководство, уподобившись древнему фараону, дало «добро», и потянулись бывшие советские граждане, словно перелетные птицы, в сторону южную.

Ну, потянулись и потянулись, мне до них не было никакого дела. Мальчика девяти лет не волнуют проблемы геополитики, у него другие интересы. И все было бы хорошо, я бы и дальше оставался в стороне от всяких политических дел, продолжая жить в счастливом мире маленького ребенка, если бы не пресловутый «еврейский вопрос».

Возможно, по причине наличия в моих жилах примеси то ли болгарской, то ли цыганской крови, делавшей меня внешне непохожим на других ребят в классе, и еще из-за моей нерусской фамилии в те дни я впервые услышал в свой адрес это «устойчивое выражение»: «Слушай, ты, жидовская морда! Убирайся в свой Израиль!»

Вернувшись из школы домой, я спросил маму, что значит «жидовская морда»? Моя мама родилась в белорусской деревне. Ее родители — мои дед с бабкой, — спасаясь от голода и Гражданской войны, забрали детей и уехали из Подмосковья на родину к деду. Позднее, когда уже стала налаживаться мирная жизнь, они вернулись в Павловский Посад, откуда была родом моя бабушка. Воспитанная в интернациональных рабочих традициях, мама и меня учила не разделять людей по национальному признаку.

— Жидами, — просветила меня мама, — называют евреев, но ты так никого не называй, это обидные слова.

— Мама, — поинтересовался я на всякий случай, — а мы евреи?

— Нет, — успокоила она меня.

Мне хотелось спросить, почему же тогда мальчишки в классе называют меня «жидовской мордой», но не стал, почему-то подумал, что мама от этого может расстроиться. А я любил своих родителей и на все оскорбления подобного рода упорно отвечал мамиными словами: «Я не еврей!» Дети видели, что меня это обижает, и заводились все больше, а поскольку я не сдавался и не плакал, бывало, еще и били.

В те годы появилось множество анекдотов про евреев и смешных песенок. Думаю, все это делалось целенаправленно, может, для того, чтобы те поскорей уезжали к себе на родину, не знаю. Но своего они добились, слово «еврей» стало синонимом предательства, а я, сын фронтовика, сам мечтающий стать офицером и непременно героем, не хотел быть предателем, все мое нутро маленького человечка противилось этому. Тем более что на Ближнем Востоке уже шла война, и советские офицеры, в том числе и из нашей части, ехали на эту войну в качестве советников.

Вспоминаю то время и вижу, как много ошибок делали наши педагоги. Не знаю, кому было нужно, для какой отчетности, но какая-то умная голова вставила в классный журнал страницу, где указывалась национальная принадлежность ученика. И каждую четверть, словно за это время что-то могло кардинально поменяться, классный руководитель заставлял нас громко, на весь класс объявлять свою национальность.