— Слушай-ка, Саша, а ведь ты у нас комсомолец, верно?

Я утвердительно кивнул головой.

— Тут вот какое дело, ваш комсомольский вожак в отпуске, поэтому завтра приглашаю тебя поехать вместе со мной в детскую колонию. Не волнуйся, в рабочее время, с твоим начальством я договорюсь.

На другой день нас, в числе прочих шефов, водили по жилым корпусам, показали школу, а потом повели в столовую. Мы сели за столик, который стоял в таком месте, откуда было видно все остальное помещение. В этот момент в столовую стали заходить девочки. Бросалось в глаза, что девочки были не просто упитанные, а какие-то раскормленные. У некоторых свисали двойные подбородки, комки жира выпирали по бокам и на животах. За столом нас обслуживали стремительные, но такие же перекормленные девочки-подростки. Все они выглядели значительно старше своих лет и больше походили не на девочек, а на дородных колхозниц из старых советских фильмов тридцатых годов. Прежде чем сесть за стол, я по привычке решил пойти вымыть руки и в проходе случайно столкнулся с одной из девушек. У меня осталось ощущение, что столкнулся не с человеком, а с подушкой.

За обедом я спросил у директора, почему большинство его воспитанниц такие толстые.

— Видите ли, наше учреждение специально было создано перед проведением в Москве Олимпийских игр. Тогда из столицы в массовом порядке стали вывозить малолетних бродяжек, попрошаек и проституток. Помню, какими их к нам сюда привозили. Жалкими голодными оборванцами, потом их ряды пополнились малолетними преступниками из провинции, но и они выглядели не лучше. Тогда я решил, что нужно детей приводить в божеский вид, и велел на каждый прием пищи выдавать им по восемь кусков хлеба. Пускай едят, а тех, кто отказывался, наказывать. Мол, люди честным трудом этот хлеб вырастили, а ты, малолетняя воровка, их труд презираешь?! Так вы сейчас на них полюбуйтесь! — с видимым удовлетворением воскликнул директор. — Уже за первые месяцы пребывания у нас они набирают до восьми кило веса, а некоторые так и до десяти. Мы регулярно их взвешиваем, дети показывают отличные привесы.

Снова в ту же колонию я попал осенью того же года. Начальство поручило мне представлять наш завод на каком-то торжественном мероприятии.

В то время, когда гости входили на территорию колонии, девчонки на плацу оттачивали построение и прохождение в строю торжественным маршем. Одеты они были в одинаковые трехцветные пуховики, покрытые скользким синтетическим материалом.

Сам пуховик был зеленого цвета с белыми рукавами, а по спине и груди шла широкая горизонтальная полоса коричневого цвета. Подростки маршировали, а поскольку рукава у пуховиков были жесткими, то и руки у них в локтях не сгибались. Они шли и пели песню времен Гражданской войны: «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье…» Только пели они явно не «с боем», а с «горя взять Приморье…». Сперва я думал, что ослышался, но нет, при повторном проходе снова звучало «с горя».

Тогда мне было смешно, а сейчас-то я понимаю, что дети вовсе не пытались хохмить. Наверняка они искренне считали, что если что-то и нужно было «брать», так это только «с горя». С горя и голодухи соглашались быть заброшенными в форточку, с горя выходили «подрабатывать» к шоферам на трассу. С горя пробирался ребенок на ферму воровать у животных из кормушек комбикорм, не на продажу — для еды, сам в одном деле об этом читал. А что такое «Приморье», наверняка никто из них толком и не знал, может, это ресторан какой.

Как сейчас, вижу этот строй детей в длиннополых трехцветных пуховиках, делающих их похожими на личинок майских жуков. Перекормленные девочки-подростки, нелепо машущие руками и орущие бодрую революционную песню. И на общем фоне этого счастливого, сытого детства, как недоразумение — худенькие личики недавно сюда поступивших.

«Господи сил, с нами буди, инаго бо разве Тебе Помощника в скорбех не имамы…» — поет клирос наш боевой походный марш, молящиеся подпевают.

Вдруг слышу кто-то рядом со мной:

— Господи, что с нами будет?

Думаю: «Кто это у нас тут панику наводит? Ну, так и есть…»

— Что это ты, Марь Иванна, поешь неправильно, откуда такие панические нотки?

— Ой, батюшка, прости, я старая, всю жизнь так пела. Как подумаю о своих детках, кто будет за них молиться, мои-то силы уж на исходе, что с ними будет?

— Не унывай, Ивановна, материнская молитва и за гробом достанет, а Господь, Он милостив.

Поет клирос, поет молящийся народ, приглушенный свет горящих свечей выхватывает из темноты лица дорогих мне людей, молодых и старых, детей, женщин и мужчин. Я знаю их и верю им, а они точно так же доверяются мне. Мы стоим на тех же плитах, на которых поколениями стояли в этом храме наши предшественники. Словно единый отряд крестоносцев, мы идем через время и пространство к той радостной цели, к которой призвал нас Христос. Наш путь не усыпан розами, шипов на нем куда больше, но, несмотря на терния, мы упорно движемся к звездам.

«Господи сил, с нами буди, инаго бо разве Тебе Помощника в скорбех не имамы…» Идет отряд, но что это? Кто это там у нас отстает, сбился с ноги? Не отставать, шире шаг! Ну, я так и знал! Марь Иванна, ну что же ты, голубушка?! А ты давай через не могу… пожалуйста.

P.S. А та отчаянная девчушка мамку сама в церковь привела и даже под исповедь с ней подходила. Что из этого получится? Еще не знаю. Но это я вам так, между нами, по секрету рассказал.

Пасмурным осенним днем, устроившись в неудобном железном кресле, я сидел в зале ожидания на втором этаже Белорусского вокзала и, коротая время, листал глянцевый журнал. Он лежал, дожидаясь меня, здесь же, на холодном сиденье. Видимо, кто-то уже использовал его в качестве утеплителя. Посидел на нем, дождался своего поезда и ушел. Забирать не стал. Может, он обо мне подумал? В любом случае спасибо тебе, друг, что оставил, теперь твой журнал и мне пригодится.

Сегодня, куда ни зайди, в торговый центр, вокзал, аэропорт, — везде звучит оглушающая музыка вперемешку с рекламой. Вот и здесь в зале ожидания всюду огромные телевизоры, транслирующие музыкальные клипы. Непрерывное мельтешение на экранах быстро утомляет. Как могу, пытаюсь отстраниться от происходящего и разобрать, что же написано в журнале со светоотражающими страницами.

— Это я — ворона, — слышу рядом с собой тихий женский голос.

Поворачиваюсь и вижу по соседству женщину лет шестидесяти. Устраиваясь на неудобном сиденье, я не обратил на нее внимания.

Ворона? Почему ворона? И вижу на большом экране популярный черно-белый клип известной песни. Меня всегда поражало, как точно певица изобразила эту мудрую и одновременно нелюбимую нами птицу. «Я же как ворона!»

Первой мыслью было: «Неужели это постаревшая Линда?» Нет, не может такого быть.

Сумасшедшая? Вот это скорее.

Я тревожно поглядываю на соседку. Соседка напряженно следит за экраном. А если не сумасшедшая? Если у человека есть необходимость с кем-нибудь поделиться своими мыслями или тревогами, а кроме тебя, такого же случайного пассажира, и не с кем.

— Хорошая песня, правда? — пробую завязать разговор с незнакомой женщиной. — Мне нравится. Правда, она уже давнишняя. И певица эта последнее время почти не выступает.

— Моему сыну она тоже нравилась. И песню эту он любил. Я раньше ее тоже слушала, но и представить не могла, что это про меня поют.

— Но певица поет про ворону. Ворона — птица, а не человек, и стать человеком она не может.

— Я раньше тоже так думала. Пока однажды сын не принес домой ворону, вернее, вороненка с перебитыми крыльями и едва живого.

Говорит: «Мама, давай попытаемся его полечить, может, выживет». Я согласилась: «Давай, сынок, попробуем».

Сделали ей клетку, и она жила у нас во дворе. Долгое время мы ее выхаживали. И знаете, очень привязались друг к другу. Птица ходила за нами, словно собачонка. Не поверите, но ворона выучилась довольно внятно произносить: «Мама». Раньше я и не представляла, какие это умные существа.