Просто нужно заказать ему требу. Ребенок знает: деньги — это великая сила.
Одна из бабушек, успокаивая ребенка, взяла ее за руку и, о чем-то говоря с ней, повела из храма. Уходя, девочка не плакала, зато слышу, как кто-то захлюпал носом у меня за спиной. Оборачиваюсь, так и есть, Марь Иванна.
— Сил никаких нет, батюшка, как детей жалко.
У нас в поселке как раз накануне в семье алкоголиков сгорели двое ребятишек, братик и сестричка, трех и полутора лет. Буквально дня за два до трагедии к ним приходили из органов соцопеки, просили отдать детей в детский дом. Не согласились.
Мне их соседи потом рассказывали, как мать погибших детей утешала плачущего мужа:
— Да не переживай ты так, Серега. Сейчас квартиру отремонтируем, батюшку позовем, он все освятит, а потом мы с тобой новых ребят настрогаем.
Мария Ивановна, тяжело переживающая гибель детей, став свидетелем нашего разговора с девочкой, не выдержала и заплакала. Пожилой уже человек, всю жизнь промучилась с мужем-алкоголиком и, несмотря ни на что, вырастила замечательных детей. И дети, и внуки — люди порядочные и заботливые, одна беда — в храм никто не ходит. Прийти поработать или деньгами помочь — это пожалуйста, а вот так, чтобы о душе подумать, никак. Вот и молится старый человек за всю свою большую семью, ни одной службы не пропустит, только возраст уже берет свое, и сил у нее все меньше и меньше.
Служба идет своим чередом. Продолжается размеренное чтение псалмов, отчаянный детский крик, взорвавший было эту тишину, давно уже растворился в пространстве храма и угас, а у меня все не выходит из ума эта девочка с ее нелепой просьбой. Представишь, как живет маленький человечек, что ест, что пьет, а главное, что она видит в своем доме, и не по себе становится. Задумаешься: а может, в детском доме ей было бы лучше?
Каждый год к нам приходят ребята-детдомовцы, вернее, их приводит отец Алексий, он служит в соседнем с нами городе и частенько бывает в тамошнем детском доме. Дети в сопровождении взрослых и с рюкзаками за спиной идут к нам через лес. Наш храм у них — конечная цель путешествия. Мы рассказываем им об истории храма и поим чаем в трапезной, а потом они идут в лес, разводят костер и жарят на огне сосиски.
Помню, когда в первый раз к нам привели детдомовцев, на вопрос, сколько у меня минут, чтобы рассказать им о храме, отец Алексий показал мне всего три пальца. Я запротестовал:
— Да ты что, отче?! Вы к нам только из города два часа добирались, и все это ради трех минут?
Батюшка не спорит, он только улыбается и пожимает плечами. Смотри, мол, сам. Я хотел рассказать детям и о храме, и о людях, которые его строили, но, как ни пытался делать это интересно, действительно, минуты через три меня уже почти никто не слушал. Их внимания хватает лишь на три минуты. Почему, ведь точно такие же дети, что и остальные?
Я и сам раньше бывал в детдоме. И, знаете, никто из ребят, как это обычно показывают в фильмах, не бросался ко мне с криком:
— Ты мой папа!
Дети как дети, пробегают мимо и тобою совершенно не интересуются, это только малышня лет пяти норовит повиснуть у тебя на ноге, но эти, что котята.
Недавно знакомая учительница, работающая с детдомовцами, рассказывала:
— У меня в пятом классе есть мальчик, Володя. О чем ни спросишь, ничего не понимает. И ведь неглупый ребенок, должен понимать, а он ни в какую. Я уж и так с ним, и этак, наконец не выдержала и повысила голос, можно сказать, накричала на него. А он заплакал и кричит мне в ответ: «Анна Петровна, вот вы меня все учить пытаетесь, а я вас не понимаю! Меня, чтобы я понимал, бить нужно! Родители били, и вы бейте, тогда получится».
И еще, по ее словам, несмотря на то что воспитанники детдомов почти никогда не остаются в одиночестве, внутренне они очень одиноки. Рвутся связи с родными, и даже если в одном детском доме живут брат с сестрой, то по прошествии времени они относятся друг к другу, словно чужие. Может, из-за этого и статистика такая, что только один из десяти детдомовцев потом приживается в нашем обществе, а остальные в него так и не вписываются. Выходит, чтобы вырастить человека, одной только заботы, как его накормить, недостаточно. Хотя люди, которые работают в детских домах, самые замечательные люди из тех, с кем мне доводилось встречаться. Чтобы там работать, детей нужно любить беззаветно.
По-другому не выйдет. Но даже такая любовь не спасает, нужно что-то большее.
В детдоме работает медсестрой одна наша прихожанка, она же и снабжает нас Новыми Заветами и даже полными текстами Библии. В детдом нередко заезжают иностранные миссионеры, привозят подарки — рапсовое масло, разный секонд-хенд и, как правило, каждому ребенку вручают книжку Священного Писания. Книги раздадут и, широко улыбаясь, фотографируются на фоне детей: «Ч-и-и-з, детки. Ал-лилуууия!» А на следующий день наша прихожанка собирает эти книги по мусорным контейнерам и приносит в храм.
Отец Алексий пытается подобрать к ребятам свой особый ключик: и в походы их водит, и фильмы с ними смотрит. А иногда просто приходит со своими общинниками, чтобы поиграть с детьми.
Слышу, на клиросе запели: «С нами Бог, разумейте языцы и покаряйтеся, яко с нами Бог!»
Чудные песнопения. Они и торжественны, и радостны одновременно. Поешь и проникаешься уверенностью, что Бог действительно с нами, а если Он с нами, то кто против нас?
Нужно будет найти мамку этой девочки, обязательно. Тут же перед глазами возникает картинка, как я встречаюсь с этой женщиной и бью ее по лбу кадилом. Тьфу ты, глупость какая! И на самом деле, глупость всегда какая-то прилипчивая.
Отец Алексий худощавый, высокого роста, с густой бородой и необыкновенно добрыми глазами. У него прекрасная речь, правильная и логически выстроенная. Так говорят математики, привыкшие доказывать свои теоремы, и вообще ученые, даже общаясь с обычными людьми. Мой друг действительно человек образованный, у нас в стране он работал в лаборатории известного на весь мир ученого, Нобелевского лауреата. Сам, будучи профессором одного из немецких университетов, оставил преподавание и вернулся в Россию, чтобы принять священный сан.
Однажды, когда он в очередной раз привел к нам детдомовскую детвору и те гоняли вокруг храма, я спросил его:
— Слушай, отче, а тебе все это надо?
Он не понял и посмотрел на меня вопросительно.
— Я говорю, и тебе надо было оставлять спокойную жизнь в сытой, благополучной Германии и возвращаться к нам, в нашу неустроенность? Ты сорвал с насиженного места детей и ринулся в неопределенность! Ведь ты же не представлял, как тебя здесь встретят и куда потом направят.
Батюшка как-то виновато, словно извиняясь, пожимает плечами.
— Слушай, может, ты проштрафился там, у себя в Германии, и тебя попросили из университета?
В ответ он только смеется. Ему и в правду нечего сказать. Как объяснить, что заставило его, уже состоявшегося ученого, вдруг после сорока лет в корне изменить свою жизнь и стать священником? Жить на два дома, постоянно разъезжая между нами и Москвой. Я, и не только я, нередко видел его спящим в машине, на обочине нашего ни днем, ни ночью неумолкающего шоссе. А что? Может, и удастся отцу Алексию вложить в этих детей что-то большее, что позволит им выжить.
«Живущие во стране и сени смертней, свет возсияет на вы. Яко с нами Бог!»
Так вот, возвращаясь к девчушке с ее необычным требованием: не отправь ее сейчас в детдом, глядишь, года через четыре придется везти прямиком в колонию. У нас, кстати, есть и такое заведение. Мы вообще в этом отношении народ «счастливый» — у нас есть все, от детской колонии для девочек до зоны на полторы тысячи мужиков и крытой тюрьмы для заключенных, больных туберкулезом. Когда отец Алексий узнал про колонию, то очень заинтересовался и спрашивал меня, бывал ли я там раньше.
Конечно, бывал, правда, давно, еще в советские годы. Завод, где я тогда работал, шефствовал над этой колонией. Однажды, помню, иду по заводоуправлению, а мне навстречу наш «профсоюз». Уже было мимо прошел, потом оборачивается и кричит мне вдогонку:
