— Нет. Господь не принимает мою молитву о твоем папе. Грешник он, хоть и причастился, а не покаялся. Скажи ему, пусть вспомнит о своих поступках, особенно в молодости. — И она сама принялась перечислять его грехи.

Вернувшись домой, вновь убеждаю папу покаяться и чувствую, не понимает он меня. Я ему объясняю:

— Ну смотри, вот у тебя дом самый обыкновенный, такой же, как у всех, а Петров вон себе какой домище отгрохал. Тебе ведь тоже такой же хочется? А у тебя его нет, и ты завидуешь Петрову.

— Завидую? Так я же сам помогал ему этот дом строить. Хороший дом, мне за мою работу не стыдно. Пусть люди живут, мне от этого радостно.

Или я ему:

— Отец, ты всю жизнь водку пил!

А он в ответ:

— Не пил, а выпивал! А кто не пьет? Так какой же это грех?

Думаю, как же тебе объяснить, что такое грех? Батюшку пригласить? Так они у нас все молодые. Старик им может и не довериться.

И догадалась. Попросила одного нашего прихожанина, они со свекром приблизительно одного возраста, потолковать с ним по-свойски. Два мужика, должны же они друг с другом договориться. И действительно, после этого разговора отец стал все больше задумываться, а вскоре сам попросил пригласить священника.

Я потом еще часто к нему батюшек приводила. По всем срокам свекор должен был бы уже умереть, а он все еще жил и почти не испытывал болей. Хотя и исхудал очень, а потом стал частенько терять сознание. Он тихо угасал. Хотелось облегчить его умирание, а еще теплилась надежда, правда, совсем маленькая, что отец поправится.

Пошла в больницу, просила помочь моему папе, положить его в терапию, но там запротестовали. Больной тяжелый, не сегодня, так завтра умрет, кому охота с таким возиться?

Глотая слезы, отправляюсь на выход и слышу, окликает меня медсестра. Догнала и шепчет:

— Вы к доктору Иванову обратитесь, он поможет.

Нахожу доктора Иванова, вот тебе и дежавю — тот самый доктор, что когда-то согласился положить в больницу моего умирающего отчима. Словно и не было никаких двадцати пяти лет. Он только и произнес:

— Десять тысяч.

Подумать только, ничего не изменилось, все те же десять тысяч. Я была ему так благодарна, что, отдавая деньги, поцеловала его руку. В этот момент он олицетворял для меня высшее милосердие. Пускай за деньги, но он единственный, кто всегда соглашался помочь.

После смерти свекра и после его покаяния я теперь никого не осуждаю, ни врача этого, ни девушку, что стоит рядом с нами на трассе и курит в ожидании клиентов. Кто знает, как повернется жизнь. Может, пройдет лет десять, и мы с этим врачом и с этой девчонкой вместе будем молиться в одном храме.

Перед смертью отец находился в коме и долгое время не приходил в сознание. Я вошла в палату и попыталась с ним заговорить. Он тяжело дышал, не реагируя на мои слова. Он умирал. Я заплакала, ведь у меня ничего не получилось. Я не смогла отстоять отца и никому ничего не доказала. В отчаянии взяла с тумбочки икону великомученика и целителя Пантелеймона, перекрестила отца и всхлипнула:

— Прости меня, папочка, мне не удалось тебя спасти!

В этот момент икона выскользнула у меня из рук и упала больному на грудь. А он открыл глаза и тихо, но внятно проговорил:

— Не плачь, дочка. Ты меня спасла. Ты ангел Божий, ты агент целителя Пантелеймона.

Когда мы его отпевали и тело привезли в храм, я увидела, что руки у отца не сложены на груди, как у всех покойников, а лежат вдоль тела. Я снова заплакала, ну вот, и здесь все не как у людей. Подхожу ко гробу и шепчу:

— Папа, как же ты теперь крест удержишь и грамоту?

Беру его руки, а они уже закостенели и совсем не сгибаются. Я еще пуще заревела и вдруг чувствую, руки потеплели и начинают сгибаться. Сгибаются и ложатся, как им положено.

Батюшка, я только спросить хочу. Почему мне не удалось его спасти? Мне же так хотелось, чтобы у меня был папа.

Женщина встает и уходит из храма. Она спешит, ей еще нужно успеть на рейсовый автобус. Отец Георгий смотрит ей вслед и ловит себя на мысли, что, по-хорошему завидует этому человеку. Потому что он, несмотря на долгие годы священства, во многом так и остался все тем же кандидатом естественных наук, по инерции поверяющим законами математики все окружающее его пространство бытия. Даже Творца он пытается втиснуть в прокрустово ложе закономерностей. Быть может, впервые он встретил человека, из обычных простецов, опровергающего любовью отточенную логику мысли, ломающего его стройную жизненную философию своим детским упованием на милосердие Божие.

Она человек из другого мира, того мира, которому принадлежит и мальчик Артемий из далекого сибирского города Томска, который в эту минуту стоял посередине храма и горько плакал. Свечи в его руках все еще горели. А он держал свечи и потому не мог вытереть стекающих по щекам слез.

— Что случилось, дружок? Тебя обидели?

— Нет, — всхлипывает мальчик. — Бабушка Нина учила меня петь «Богородица Дево, радуйся…», ау меня не получается. Так красиво, как у нее, не получается.

— Не грусти, малыш, — улыбнулся батюшка и обнял мальчика Артемия, — время придет, и ты непременно научишься.

После службы возвращаясь домой, отец Георгий получил сообщение от дочери. Она писала:

«Папа, это я для тебя. Специально, чтобы ты улыбнулся. Гуляли сегодня с маленькой. Первый день, когда выглянуло солнце. Она взяла у меня телефон. Подносит себе к уху и кричит: „Иисус Христос! Это я, Полина! Иисус, спасибо Тебе за солнышко“».

— Иисус, — повторяет вслед за пятилетней девочкой отец Георгий и улыбается, — спасибо Тебе за этот день.

— Батюшка, пожалуйста, придите к нам сегодня вечером. Маме совсем плохо, она уже в голос стонет.

— Хорошо, приду, — отвечает отец Георгий, — если можете, заберите меня из храма сразу после вечерней службы.

— У меня нет машины. Мама умирает, я — девочка, я одна, мне страшно.

Отдаленно в трубке слышится плач.

— Не плачь. Просто закажи мне такси в храм после службы. И не беспокойся, с шофером я сам все улажу.

Вечером около восьми он постучался в квартиру на четвертом этаже.

— Заходите, открыто.

Отца Георгия встречает девушка. Совсем молоденькая. На голове белый платок, глаза испуганные. Мама умирает. Трудно одной, а опереться не на кого.

Заходят в комнату. На кровати женщина, еще нестарая. Лицо, руки желтые, печень уже не справляется с болезнью.

— Вот, батюшка, — девушка подает исписанный листок бумаги, — это мамина исповедь. Она написала ее еще три недели назад.

— Почему же ты так долго ждала? Три недели для онкобольного — это целая вечность.

Девушка пожимает плечами:

— Надеялась, что ей станет лучше.

На столе рядом с лекарствами свидетельство о крещении. Отец Георгий открывает и читает: «Галина, крещена как Валентина».

— Ничего не понимаю, почему «Галина» вдруг превратилась в «Валентину»?

— Нам так посоветовали. Если человека покрестить с чужим ему именем, то все плохое пройдет мимо, а человек станет счастливым. Правда, батюшке, который крестил маму, мы ничего этого не сказали.

— Понятно. Значит, твоя мама нашла свое счастье?

— Нет, она его так и не встретила. Наверно, это я виновата. Во всех записочках продолжала поминать ее как Галину.

Отец Георгий опустился на колени рядом с кроватью больной и тихо позвал ее по имени. Та открыла глаза:

— Галина, посмотри на меня. Ты меня видишь? Понимаешь, кто я?

— Да, — прошептала больная, — ты батюшка.

— Я пришел тебя соборовать и причастить. Ты хочешь, чтобы я тебя причастил?

— Да. Я верю в Бога.

Прощаясь, отец Георгий благословил умирающую и положил ей на лоб свою руку, а больная ухватилась за нее обеими своими руками лимонно-желтого цвета. Держит и не отпускает.

— Какие у тебя горячие руки! — улыбается отец Георгий.

— Наверно.

Умирающая продолжает держаться за батюшку. Не отпускать священника — для нее сейчас это самое важное. В ее глазах он — островок безопасности, батюшка не позволит приблизиться смерти.