Хожу и высматриваю свет в окошках. Но света нет и окон нет. Вернее, проемы от окон присутствуют, но пустые и безжизненные. Долго я так ходил и наконец взмолился:

— Господи! Пошли мне хоть одну живую душу! Не зря же я сюда ехал.

Вдруг вижу: человек! Бежит стремительно. Главное, что он в рабочей спецовке. Значит, местный и, скорее всего, один из тех, кого я ищу.

Кричу ему:

— Эй, погоди! Мне то-то и то-то нужно. Подскажи, где искать?

Он мне рукой по направлению махнул, и пока я пытался разглядеть признаки жизни там, куда он мне показал, тот человек пропал. Вот, думаю, прямо как сказочный гном, появился и тут же бесследно исчез.

Делать нечего, поскольку других вариантов у меня все равно не было, пошел в сторону такого же длинного полуразрушенного корпуса. Захожу в отверстие, где когда-то раньше были ворота, и иду по темному коридору. Хорошо еще из оконных проемов внутрь помещения попадает дневной свет, я ориентируюсь и обхожу места, где можно запросто споткнуться и упасть.

На полу старая плитка еще советского образца. Видно, ее тоже пытались сколоть. Куда-нибудь на дачу, но не получилось. На совесть уложена. Зато дырок кругом наковыряли.

Иду дальше. Коридор сужается, окон больше нет. Кругом темнотища. Достал телефон и включил подсветку. Продвигаюсь чуть ли не на ощупь. Замечаю впереди луч света. Ага, понимаю, еще одно окно.

Подхожу ближе. Действительно бывшее окно, благодаря которому внутрь проникает свет, и я вижу огромную кучу строительного мусора. Куча высотой метра два с половиной. А могла быть и больше, благо потолки в помещении высокие, позволяют.

На самой куче, будто на пьедестале, стоит пустая трехлитровая банка. На банке наклеен листок чистой белой бумаги с надписью черного цвета. Подхожу ближе. Вижу, что надпись не от руки, а нанесена типографским способом. Листок белый и на самом деле чистый. Среди окружающего мусора и всеобщего разорения белый листок показался мне здесь странным и неуместным. А на нем еще и надпись какая-то. Интересно, что там такое написано?

Со зрением у меня всегда было не очень. Подошел как можно ближе, а все одно никак не рассмотрю. Пришлось лезть наверх. Неудобно, мелкие обломки кирпичей осыпаются из-под ног. Я боюсь упасть и почти ложусь на груду мусора. Едва дотягиваюсь до банки, и вот наконец она у меня в руках.

Обычная стеклянная банка, только без дна. Донышко снизу отколото идеально ровно, словно кто-то взял и отсек его острейшей саблей. Читаю слова, напечатанные черной типографской краской.

Читаю и не могу понять, как здесь, наверху мусорной кучи, очутилась эта странная стеклянная банка, да еще и с такой надписью. Как она сюда попала? Зачем она сюда попала? Непонятно. Хотя если это персонально для меня, тогда очень даже понятно.

Смотрю на надпись и чувствую, как у меня независимо от того, хочу я этого или нет, наворачиваются слезы. Беру этикетку за уголок и пробую отклеить. На удивление она легко отделилась от стекла, я свернул ее и положил в бумажник. Теперь ношу с собой. Когда накатывает отчаяние, достаю и читаю.

— Покажи мне ее. Я тоже хочу прочитать.

Сережа открывает кошелек, достает листок чистой белой бумаги и протягивает мне. Я разворачиваю его и читаю такие всем нам хорошо знакомые слова: «Бог есть любовь».

Год спустя у Ани с Сережей родилась девочка.

Шесть лет назад решили мы у себя в поселке строить часовню. Наш главный храм, чудом уцелевший во времена гонений, стоит в деревне в полутора километрах от самого поселка. В осеннюю распутицу или зимой в гололед добраться до него весьма проблематично. Больные и старики до нас обычно не доходят. И получается, храм есть, а для многих его как бы и не существует.

Я давно думал о часовне. Еще до того, как стал священником. Предлагал моему предшественнику, тогдашнему настоятелю отцу Кириллу:

— Давай построим.

— Еще одна стройка? Ты на храм посмотри. Того и гляди, рухнет. Не до часовни.

Пройдет еще немного времени, я неожиданно для себя стану священником, а еще через год меня назначат служить в нашем огромном, стоящем на отшибе деревенском храме. Десять лет мы только тем и занимались, что спасали от грозящего обрушения сперва главный купол, затем колокольню. И только потом я все-таки вернулся к своей мечте о часовне.

Пришел на прием к главе поселковой администрации и предложил:

— Давай строить в поселке часовню.

— Зачем? Тебе твоего храма мало?

— Выходит, что мало.

Мы давно знали друг друга и, встречаясь, могли говорить с ним откровенно.

— А на что будешь строиться? У тебя деньги есть?

— Разумеется, нет. Только деньги не главное. Если такой храм где-то там в деревне восстановили, то часовню в городе уж как-нибудь осилим.

— Так это… место тебе надо выделять.

— По идее, да, надо.

— Всем от меня чего-нибудь да надо. Тут бабушка ко мне одна приходила. — Глава встал и плотнее прикрыл двери в кабинет. — Приходит и просит у меня квартиру. А я, говорит, тебе за это кое-что дам. Меня заинтриговало, что бабушка собирается предложить за квартиру. Так вот, — мэр переходит на шепот, — роется она у себя в сумке и подает мне баночку, самую обыкновенную, жестяную, из-под конфеток монпансье. Открывает, а она… пустая! Ты понимаешь?! Я ей должен предоставить квартиру, а она мне за это — пустую баночку. Понял? Пустую!

Был у меня сейчас один человек. Хочет выстроить у нас в поселке торговый центр. И тоже землей интересуется. А теперь сам посуди. Через год этот предприниматель мне в казну налоги понесет, а ты чего понесешь? Мне от твоей часовни какая польза?

— Какая, говоришь, польза? А ты сам посуди. Десять лет назад я венчал твоих детей, а внуков все нет. Вот и думай, почему их нет.

— Хочешь сказать, что в обмен за часовню я получу внука? Ты это гарантируешь?

— Нет, конечно. Кто я такой, чтобы обещать тебе внуков? Детей вымаливают. Они нам как награда. Ты с другой стороны посмотри. Скоро выборы. Победишь ты на них или нет, никто не знает. Возможно, проиграешь. И тогда о тебе забудут. Как со временем забудут и того, кто придет тебе на смену. Подумай, есть шанс оставить после себя добрую память. Никто тебя за торговый центр благодарить не будет, а за часовню вспомнят.

На следующий день глава позвонил, и мы снова встретились.

— Хочу предложить место под часовню. Есть у меня в загашнике одно такое местечко. Никому не отдавал, берег, словно понимал, что храню для чего-то очень важного. А тебе отдам, строй свою часовню. И еще, я сделаю все от меня зависящее, чтобы она появилась.

После нашего разговора мэр обратился к жителям и предложил устроить общественные слушания по вопросу: нужна поселку часовня или нет? Как водится, мнения разделились. Молодые и сильные недоумевали, зачем нам в поселке часовня, если рядом, всего в полутора километрах, восстановлен такой замечательный храм?

В те дни как-то мой приятель-таксист вез меня на вокзал и тоже все интересовался, зачем нам еще один храм. Неужто мало того, что в деревне?

Мы одного возраста с этим таксистом. Я ему ответил:

— Ты так говоришь, потому что сам еще в силах и при желании в любую погоду можешь без труда преодолеть эти полтора километра. Но так будет не всегда. Попробуй сейчас поставить себя на место старого человека, и ты поймешь, почему большинство из них поддерживают мэра.

Спустя шесть лет, этой осенью, когда стройка уже закончилась, мы с ним встретились. Я стоял возле часовни, мой товарищ-таксист, увидев меня, подошел и стал рядом. За эти годы он, как и я, здорово поседел, хотя выглядит еще вполне молодцевато. Впервые я увидел, что он перекрестился. И, перекрестившись, задумчиво произнес:

— Шут его знает, может, ты и прав.

Больные и старики тогда, напротив, обрадовались и потом все подходили ко мне и спрашивали: когда вы начнете строить? Очень хочется дожить и увидеть собственными глазами.

Заручившись народной поддержкой, мы с главой отправились за благословением к епископу. Тот принял нас, выслушал и тут же подписал прошение.