Я не жалею, что пожертвовала деньги на часовню. Я люблю Христа и ни о чем не жалею. Только теперь совсем не понимаю, зачем мне жить дальше?

У меня сестра забеременела. Четвертым уже. Пошла и сделала аборт. Потом к духовнику на исповедь. А тот ей: «Что же ты наделала! Эх, родила бы дитя да сестре отдала. Мается-то как она у тебя, сердешная». Может, действительно могла бы и отдать, а? Все-таки родная кровь. Я бы его вырастила. Ой, что я такое говорю! Это все от отчаяния, батюшка, не слушай меня. Поеду я, пожалуй.

Что я мог ей сказать? Что все эти годы наша община молилась о ее разрешении от неплодства? Так от этого ей ни тепло и ни холодно. Ну и что, что молились, ребеночка-то нет.

Через несколько дней после этого разговора фирма по производству металлоизделий довезла нам последние недостающие детали. Обрадовавшись, я собрался звонить Наталье и вдруг получаю от нее встречный звонок.

— Наташа, только что собирался тебе звонить и доложиться: все! Нам привезли последние пролеты.

Она молчит и вдруг:

— Батюшка, я беременна.

— Да ладно. Не может такого быть.

— Тест показал.

— Ничего он тебе не показывал. Это ошибка, недоразумение. Завтра перепроверишь. — Говорю, а сам чувствую, как моя грудь наполняется ликованием.

Целых девять месяцев мы снова молились, чтобы немолодая уже женщина смогла выносить плод, переживали за всякие неизбежные в таком деле осложнения и кровотечения.

Вскоре врачи заявили, что если будущая мама носит в себе девочку, то шансов родить здорового ребенка у нее не много. Вот если бы это был мальчик…

— Не волнуйся, — успокаивал я мамочку, — у нас обязательно родится мальчик. Иначе Господь не дал бы тебе зачать.

Кстати, все врачи, бывшие в курсе Наташиных проблем, разводили руками и не понимали, как вообще могло случиться то, что случилось. Так не бывает, доказывали они Наталье. А та, вернувшись к активной деятельности, до последнего дня водила машину, сама ездила оформлять договора и решала финансовые вопросы.

После родов мы с Наташей больше не виделись. Правда, иногда она звонит и рассказывает о малыше:

— Я теперь просыпаюсь и вижу рядом с собой моего сына. И губы непроизвольно сами собой начинают складываться в улыбку. Представляешь, раньше мне, чтобы улыбнуться, нужно было с утра выпить десяток чашек кофе. А сейчас улыбаюсь просто потому, что я счастлива.

Выслушав Наташины слова про улыбку, подумал: если кто-нибудь еще спросит меня, зачем мы построили эту часовню, я отвечу:

— Зачем? Что бы кто-то наконец улыбнулся от счастья.

В этом году мы пригласим владыку и будем освящать часовню. Потом в годовщину кончины бывшего мэра соберем людей и торжественно откроем памятную табличку с его именем. Она будет висеть на стене, и любой проходящий мимо часовни, в том числе и его внук, смогут подойти и прочитать это имя. Спросите меня зачем? Чтобы помнили.

Завтра у меня трудный день. Предстоит отпевание младенца, совсем маленького человечка, прожившего на земле всего два неполных года. С Игорем, его отцом, мы знакомы уже несколько лет, и все это время прямо или косвенно я принимал участие в его судьбе. Он часто советовался со мной по разным вопросам. Я благословлял его, вдовца, на новый брак и потом многие месяцы вместе с ними молился, чтобы Бог явил чудо и маленький мальчик пришел в их семью. Вы не представляете, как мы радовались, когда на свет появился долгожданный Дениска.

Сегодня уже не редкость, что супругам, прежде чем понести младенчика, приходится долго и напряженно лечиться. Дурная наследственность, больная природа, отравленные химией продукты. Все, абсолютно все способно ранить такую хрупкую женскую плоть.

После долгого и безрезультатного лечения мои друзья, выслушав очередной приговор врачей, махнули рукой и поехали к блаженной Матронушке в Покровский монастырь. Честно отстояли девятичасовую очередь, а когда подошли к раке, просили только об одном:

— Матушка Матронушка, помолись за нас Господу, мы очень скучаем по нашему малышу, а он все никак не приходит. Помоги нам.

И чудо произошло. То, что планировали удалять — оставили, потому что в какое-то мгновение в лоне будущей мамы произошли резкие и неожиданные изменения к лучшему, и вот он — наш замечательный Дениска. Постоянный источник родительской радости, смысл их жизни и надежд.

Завтра мне его отпевать.

Когда зазвонил телефон и высветилось имя Игоря, я ждал услышать его голос, но из трубки доносились одни рыдания. Из сбивчивых объяснений моего товарища я наконец уяснил, что несколько часов назад с мальчиком случился удар, и вот теперь он лежит в областной детской больнице, а врачи беспомощно разводят руками и стараются не смотреть им в глаза.

— Следствие родовой травмы, — всхлипывает Игорь, — предупреждают: готовьтесь к худшему. Батюшка, помолитесь!

Я обзвонил всех наших и попросил встать на молитву. Только никто не знал, что к этому времени мозг ребенка уже умер, и только умная техника продолжала поддерживать жизненные процессы в маленьком беспомощном тельце Дениски.

На следующий день утром звонок от Игоря:

— Батюшка, мы решили снова ехать к Матронушке. Она нам Дениску подарила, к ней и сейчас поедем.

Они успели и даже подошли к раке святой, и здесь же у раки Игорь вдруг почувствовал сильную боль в груди, и тут же звонок из больницы:

— Мы очень сожалеем, мальчик умер. Простите нас, но в вашем случае медицина бессильна.

Еще через минуту сообщение о Денискиной смерти пришло ко мне в алтарь. Мы как раз служили воскресную всенощную, я молился и в напряжении ждал известия. Прочитал, не сдержался и заплакал. Еще я видел, как Игорь многократно пытается мне дозвониться, но ответить не мог. Потом умылся, зажег большую свечу и вышел на полиелей.

Как меняется наша жизнь! Помню, как мама рассказывала о своем детстве:

— До революции твои дедушка с бабушкой жили в Орехово-Зуеве, а во время Гражданской войны наша семья, спасаясь от голода, перебралась на родину к дедушке, в деревню под Минском. Там каждый год на свет появлялся кто-нибудь из моих братиков или сестричек, и почти каждый год кто-нибудь из них умирал.

В середине двадцатых мы вернулись назад. У моих родителей, — продолжала мама, — на то время уже было трое дочерей, из мальчиков никто не выжил. Дедушка пытался найти работу, но долгое время у него ничего не получалось. Потом ему все-таки повезло устроиться в Павловском Посаде рабочим на железную дорогу. В путейскую бригаду набирали преимущественно людей одиноких, семейным нужно было давать жилье.

Дедушка скрыл, что у него есть семья, и получил место в общежитии, а нас прятал в том же общежитии, но только на чердаке. Кстати, кроме нас там же ютились семьи и других рабочих. Но наступила зима, и с чердака пришлось уйти. Правда, кто-то из начальства оказался человеком жалостливым, и нам таки подыскали теплый угол. Комнату по диагонали разгородили простыней, и в каждой половине разместили по семье.

До сих пор остались детские воспоминания, как наши соседи хоронили свою бабушку. Когда гроб привезли, оказалось, что полностью поместиться на соседской половине он не может. Поэтому ноги усопшей целую ночь торчали из-под простыни возле нашей кровати. Лежу, смотрю на эти ноги, а они вдруг начинают шевелиться. В страхе закрываю глаза, потом открываю, а они все равно шевелятся. Тогда я что было силы бью по шевелящимся бабкиным ногам, а из-под покрывала выскакивает кошка и орет на оба угла.

Так мы прожили целый год, пока нам не выделили в железнодорожной будке отдельную комнату, да еще и с кухней. Правда, кухонька была маленькой и в ней обитала чужая бабушка, которая не ходила в туалет, а предпочитала все свои дела делать тут же в ведро. И ничто не могло ее заставить изменить своей привычке. Вот и приходилось мириться с этой бабушкой и ее ведром, пока она тоже не преставилась. И тогда мы зажили по-царски.