В этой будке у нас родилось еще пятеро детишек, но выжило только двое. Помню, всякий раз, когда умирал кто-то из детей, отец брал молоток, гвозди и сам сколачивал гробик. Клали в него маленькое тельце, твой дедушка из полотенца делал перевязь, вешал гробик себе на бок, и вдвоем с мамой они шли в церковь, а потом на кладбище. Все это совершалось как-то буднично, спокойно. Не помню, чтобы кто-то особенно плакал, может, потому, что мы никогда не ели досыта. Меньше ртов — больше хлеба. Жизнь и смерть тогда были делом обычным, естественным.

Слушаю маму, и не верится, что то, о чем она рассказывает, было реальностью всего-то два поколения назад. Дети часто рождались и так же часто умирали. Может, потому и рожали чуть ли не каждый год, чтобы хоть кто-нибудь выжил.

Сегодня, слава Богу, все кардинально поменялось. Врачи научились побеждать многие болезни, потому детки если и умирают, то редко. Зато и рождаемость сильно упала.

Чин отпевания младенцев, что непременно помещался в старых требниках, в современных изданиях не печатается вовсе, и при необходимости мы чаще всего пользуемся репринтными перепечатками дореволюционных книг. Правда, появились чины на освящение автомобилей, самолетов и даже космических кораблей. Все верно, время не стоит на месте.

Но детей все одно приходится отпевать, только теперь отпевание младенцев из дела некогда привычного превратилось во что-то очень редкое, страшное и трогательное одновременно.

Никогда не забуду, как первый раз отпевал девочку, наверно, лет девяти. Ее сбило машиной, когда она переходила через дорогу, а отец в этот момент наблюдал за ней в окно. И я уже знал эту историю, как человек, на глазах которого погибла его маленькая дочка, выскочил на улицу, схватил окровавленное тельце ребенка, принес его домой и, положив в ванну, принялся отмывать дитя от крови и грязи.

Уже во время отпевания, представив себе эту картину, я почувствовал, что не в состоянии продолжать дальше. Горло сдавил спазм. Еще немного — задрожат губы и появятся слезы. Но этим людям, что собрались вокруг гроба, не нужны мои слезы. Они пришли в храм специально заказать отпевание, сделали пожертвование, и им не нужны мои чувства.

Я приказал себе: «Прекрати! Возьми себя в руки», и довел отпевание до конца. С тех пор стараюсь не давать воли чувствам, во всяком случае, прилюдно. Это тяжело, когда живешь в маленьком поселке, где все друг друга знают. В большом городе проще, там некогда проявлять участие, одна беда тут же сменяет другую, какие уж тут эмоции, только успевай, батюшка. Да и кто там кого знает, а здесь почти все дети возрастом лет до одиннадцати крещены тобою, а все новое кладбище — это те, кого ты же и проводил в последний путь.

У нас не просто приходят в храм и ставят священника перед свершившимся фактом: вот, мол, батюшка, нам бы усопшего отпеть. Еще до того, как уйдет человек из жизни, ты его причащаешь и постоянно поминаешь в молитвах. Бывает, до того сроднишься… А уж если дитя болеет, так не ты один, а вся церковь неделями с колен не встает. Но Богу виднее.

Помню, родился у нас в поселке мальчик, и сразу инвалид, проблема с почками. Малыша постоянно возили по врачам, пытались лечить. Потом вынесли вердикт: необходимо пересаживать донорскую почку, но в такое маленькое тельце трудно поместить орган взрослого человека. Нужно дать ребенку немного подрасти. Принялись искать донора, и бабушка предложила свою. Врачи проверили — подходит. И стали ждать.

Только больной ребенок для семьи — тяжелейшее испытание, молодые все чаще ссорились, потом вроде мирились и снова ссорились. А бабушка жила надеждой и молилась, и мы молились. Но малыш не дожил.

Я отпевал его дома, в присутствии мамы, папы и конечно же бабушки. Больше почему-то никто не пришел.

После похорон молодые расстались, и каждый стал создавать новую семью. Замечаю, очень часто после смерти первенца семья распадается. Разговаривал на эту тему со знающими людьми. Объясняют, что, как правило, каждый из родителей, переживая горе в одиночку, замыкается в своей беде. Подспудно ожидает от другой половины поддержки, но не находит. Присутствие другого, постоянно страдающего, напоминает о происшедшем, и наступает желание стереть из памяти все, что с этим связано.

Так и случилось, появились новые семьи, родились новые детки. И только бабушка никак не может забыть своего маленького мальчика, все ходит и ходит к нему на могилку и носит ему игрушки.

Еще не уходит из памяти отпевание мальчика Матвейчика. Совсем крошечка, умер в возрасте трех месяцев. Мы успели его окрестить, может, всего-то за несколько дней до его кончины. Мама его покормила, уложила спать, и больше он не проснулся. Ничем не болел, врачи говорят о синдроме внезапной детской смерти. Иногда так бывает, беда приходит, откуда и не ждешь.

Перед глазами все стоит молоденькая мамочка, не знающая, чем ей теперь занять освободившиеся руки. На отпевании плакал дедушка, громко, за всех. Родители после смерти мальчика тоже разошлись.

Служба закончилась, я отпустил последних исповедников. Звонок. Игорь, уже ровным, спокойным голосом:

— Батюшка, ты все еще в храме? Пожалуйста, не уходи, мы сейчас приедем. Нам очень нужна поддержка.

Мы с матушкой и нашей старостой Ниной остались ждать. В храм Игорь с женой вошли уже в черном и в темных очках. Подошли, благословились. Я предложил:

— Давайте молиться.

Кадило уже было готово. Пока мы их ждали, я несколько раз менял прогоревший уголек.

Служили заупокойную литию, хотя по усопшему младенцу эта молитва совершенно неподходящая. Но другой нет, а без молитвы здесь никак. В этих словах заупокойного чина в тот момент нуждался не младенчик, а мы, люди взрослые. Молитва сама без лишних слов расставляет все по своим местам.

Закончилось последнее возглашение, я повернулся к родителям и стал говорить о новом, родившемся в вечность «маленьком ангелочке», что уже молится и жалеет своих страдающих папу и маму. Говорил, что нельзя им теперь замыкаться и пытаться переносить свалившееся на них горе в одиночку.

— Делите его на двоих, тогда вам будет вдвое легче. Приходите в храм, молитесь, и Бог возьмет на Себя часть ваших страданий.

Я говорил долго, боясь замолчать. Мой голос действовал успокаивающе, и я понимал, как только умолкну, все, включая матушку и Нину, немедленно заплачут.

Я так и знал.

Потом мы провожали их до машины, и мы с Игорем обсуждали, как теперь им молиться. Сейчас мой голос звучал совсем по-деловому и заставлял всех внутренне собраться.

В момент, когда они уже садились в автомобиль, Денискина мама вдруг спросила:

— Батюшка, а вы сами когда-нибудь плачете?

— Плачу? Бывает. И пожалуй, даже чаще, чем бы этого хотелось.

На следующий день уже после литургии подходит ко мне одна знакомая молодая пара вместе с маленькой девочкой лет четырех.

— Отец Александр, у нас к вам большая просьба. Мы наконец-то решились на второго ребеночка и просим на то вашего благословения.

— У меня?

— Именно! Вы разве не помните, как благословляли нас на рождение первенца?! И вот она — наша радость. — Девчонка улыбается.

— Раз так, тогда я благословляю вас на мальчика. Родится, назовете его Дениской.

— Ой, как было бы здорово! Помолитесь, батюшка.

— Я попрошу о вас одного знакомого ангела.

Смеются:

— У вас и среди ангелов есть свои знакомые?

— А как же. Правда, он еще совсем маленький, у него только вчера прорезались крылья.

Завтра у меня трудный день. К назначенному часу похоронщики занесут и оставят в храме маленький гробик. Вокруг соберутся родственники. Игорь с женой станут на колени и, опираясь локтями на гроб, будут, не отрываясь, вглядываться в Денискино лицо. И все, глядя на них, от жалости заплачут.

Но храм не место торжества скорби. Христос победил смерть, и все в этом должны убедиться. Немедленно убедиться.