Кто-то помогал, кто-то прогонял, кто-то еще и злословил.

— Я научилась унижаться, батюшка, научилась вставать на колени, целовать руки, всему научилась. Наверно, можно было бы книжку про мои «хождения по мукам» написать. А главное, я научилась молиться. Даже скорее не молиться, а кричать Богу о помощи.

Молилась и вся наша община, на каждой литургии, на каждом молебне. Десятки людей ежедневно просили о мальчике на чтении Псалтири.

Удивительно, но Маше помогали даже из-за границы. Она сама рассказывала, что однажды ночью ее разбудил звонок из Италии. Как уж там узнали о Ванечкиной беде, трудно сказать, но деньги приходили и оттуда.

Наконец неимоверным напряжением сил ей удалось собрать необходимую сумму. Тогда стали искать донора, но никак не получалось его найти. И снова молитва, бессонные ночи. Встречая Марию, я всякий раз видел, как она спала с лица, как заострились ее скулы и локти. Внешне она казалась спокойной, только глаза не переставали гореть лихорадочным огоньком, выдавая постоянное внутреннее напряжение. Наверно, такие глаза бывают у солдат, которые неделями выходят из окружения. Теряют товарищей и без припасов, еды, медикаментов, только на одной отчаянной надежде идут навстречу цели.

Наконец в Израиле нашлась кровь, отличающаяся от крови мальчика всего несколькими процентами показателей.

Назначили время операции, и я пришел домой к Маше причастить Ванечку. Может, от усталости, может, оттого, что мальчик уже потерял надежду на выздоровление, не знаю, только казалось, что он мне подыгрывал, когда я говорил, что теперь-то он обязательно выздоровеет. Он часто кивал мне головкой, а сам прятал глаза и отводил их в сторону.

Когда я собрался уходить, Маша проводила меня до двери. Она молчала. В ее глазах читалась усталость, но, в отличие от Ванечки, в них еще была надежда и одновременно страх. «Он будет жить? У нас получится, батюшка, как ты думаешь? Я сделала все, что могла, выполнила все условия, больше я ничего не могу».

Она смотрела на меня снизу вверх, и я никогда не забуду этих глаз. Как мне хотелось утешить ее, обнять, прижать к себе эту головку, но нельзя, нельзя нам отдаваться чувствам, нельзя переходить границ. Я лишь легонько сжал ее руку в своей руке и почувствовал тепло маленькой ладошки. Свободной рукой погладил ее по волосам и сказал:

— Держись, девочка, держись, теперь все в Его руках, нам остается надежда.

Где-то спустя неделю, как Маша с сыном уехали в Москву, я включил телевизор и увидел в новостной программе сюжет о посещении президентом гематологического центра. Он разговаривал с детьми, которые там лечились, и я, к своему удивлению и огромной радости, увидел рядом с ним нашего Ванечку! Вот она, сила молитвы, мы вымолили то, что сам глава государства пришел сказать, что берет под личный контроль лечение вот этих самых ребятишек. Кто бы знал, как я ликовал, ведь это же знак, ну теперь все будет в порядке, обязательно будет. Мальчик встанет, а Машины глазки снова расцветут радостью.

Но Ванечка умер. Сначала ничего не предвещало беды, операция прошла успешно, стал формироваться новый костный мозг, но вмешалась инфекция. Какая-то самая маленькая, привычная, на которую в других условиях никто бы и внимания не обратил. Как уж она проникла в бокс за стекло к мальчику, полностью лишенному иммунитета? Не знаю. Но уставший от болезни детский организм ничего не смог поделать и угас.

Самым страшным было встретиться с Машиными глазами, но она сама первой подошла ко мне договариваться об отпевании. Ее действия, движения вновь были привычно мобилизованы. Но от прежнего лихорадочного блеска в глазах ничего не осталось, только покой. Она приняла все так, как есть, она ни разу не упрекнула меня в том, что, мол, где же твой Бог, батюшка, ведь я на Него так уповала? В те дни мы несколько раз пересекались с ней, и до и после отпевания. Всякий раз, подходя ко мне, она, как бы невзначай, брала мою руку и сжимала ее в своих руках. Постояв так немного, поворачивалась и снова уходила в дела.

Помню, как привели к нам в храм Дашеньку и нескольких малышей, которые знали Ваню, но никак не могли понять, что же с ним произошло. И я рассказывал им об ангелах, что парят высоко-высоко в небе, но, когда появляется нужда, они спускаются на нашу землю и помогают таким вот маленьким деткам, как они. Вот среди этих ангелов теперь и наш Ванечка.

Через несколько месяцев после смерти сына мы встретились с Машей, и я спросил:

— Скажи, ты не жалеешь о затраченных усилиях, когда собирала те двадцать тысяч евро? Вернись время назад, повторила бы ты весь этот путь или уже не стала?

— Повторила бы, батюшка. И жалеть ни о чем не жалею. Я отдавала себе отчет, что Ваня, скорее всего, уже не поднимется, но должна же была я что-то делать, в этом была моя надежда. Невозможно сидеть сложа руки и смотреть, как умирает твой ребенок.

Я прошла через весь этот ад и стала другой. Какой? Не могу объяснить, но во мне словно открылись какие-то глубины того, о чем я прежде даже не догадывалась. Весь мир, в котором я жила, стал видеться мне по-другому. Я начала понимать, зачем живу и почему болеет мой сын. И еще, вспоминая, как много людей откликнулось на мою беду, я научилась быть благодарной и любить.

Прошло уже несколько лет после смерти мальчика Вани. Маша вышла замуж и уехала с дочкой в Москву. Ее муж — обеспеченный, независимый человек, любит жену и боготворит Дашку.

Видимся мы теперь крайне редко. Иногда, наверно раз в год, чаще всего в воскресный день, уже после службы к нам в храм заходит стильно и со вкусом одетая молодая красивая женщина. Помолившись и поставив свечи, она подходит ко мне. Улыбается и, ничего не говоря, смотрит на меня. Я точно так же улыбаюсь ей в ответ, и между нами словно происходит немой диалог:

«Как поживаешь, дружочек?»

«Все хорошо, батюшка».

Но в глазах, сегодня уже таких уверенных и спокойных, где-то там, на глубине прошедших лет, я замечаю постоянную и незаживающую боль.

«Ты держись, девочка», — говорю я ей глазами, а она, не переставая улыбаться, вдруг обеими руками на несколько секунд сжимает мою руку крепко-крепко, а потом, не говоря ни слова, поворачивается и быстро, почти бегом, уходит их храма.

Уходит, чтобы через год снова вернуться.

Разговорился с одним знакомым армянином. Его мама православная. Ходит к нам в храм, постоянно молится о своих многочисленных детях, часто причащается. Мы заговорили с ним о хороших людях, и он рассказал мне такую историю.

Вместе с женой они летали на отдых в какую-то из арабских стран. Накупили множество подарков, а по приезде в аэропорт узнали, что вес их багажа много больше разрешенного. За лишний вес следует платить немалые деньги, а все деньги ими уже были потрачены.

— Что будем делать? — спрашивает жена.

— Не знаю, наверно, придется все оставить здесь же в аэропорту.

Видя их опечаленные лица, к ним подходит русская женщина, она зарегистрировалась на тот же рейс.

— Может, помощь нужна?

— Нет-нет, — поспешно отвечают армяне, — спасибо.

Женщина отошла, потом вновь вернулась:

— И все-таки я вижу, что нужна.

Тогда они объяснили суть дела.

— Всего-то? Это нетрудно. — И открывает сумочку. Достает стопку долларов и отдает их мне.

— Подождите, — недоумевает мой собеседник, — вы одалживаете мне такую сумму и не боитесь, что я вам могу их просто не вернуть? На самом деле не боитесь?!

Женщина улыбается и вручает ему свою визитку.

— Новосибирск?

— Да, здесь указан адрес, как будут деньги, пришлете.

Он немедленно связывается с родными в Москве:

— Встречайте, и еще мне нужна такая сумма в долларах.

В Москве в очереди на паспортный контроль он отыскал эту русскую женщину.

— Пожалуйста, подождите, меня встречают родственники, и я сразу верну вам мой долг. И еще, если можно, я хочу пригласить вас к нам в гости. Даже просто посидеть за столом и преломить хлеб. Для нас это будет честь.