Так что прости, батюшка, некогда мне о душе задумываться, мне спешить надо, у меня электричка скоро.
Отцы и дети
Есть у меня хороший товарищ. Трудяга, никогда без дела не сидит. Летает на север, качает газ вахтовым методом: месяц там, месяц здесь. Как домой возвращается, так все чего-нибудь строит, то гараж, то дом. У него трое детей. Две дочки уже выучились, и еще малыш, в третий класс ходит.
— Володь, — говорю, — сколько тебя знаю, все ты чем-то занят, работаешь и работаешь. Уж не надеешься ли честным трудом разбогатеть?
Володя смеется:
— Нет, батюшка, какое там разбогатеть, это я все за будущее боюсь. Мир в семье сохранить хочу. Хочу, чтобы все мои дети меня в свое время хоронить собрались и чтобы никто из них потом мне на могилу не пришел и не плюнул. Вот ты сам посуди. Раньше как было? Наши родители старались нас вырастить, ну, еще выучить, а дальше уже сам, как можешь, так и пробивайся. А сейчас так: вырасти дитя, выучи, замуж выдай, да еще и жильем обеспечь. Раз я старшей дочке квартиру купил, значит, теперь и средней должен.
Младший ребенок раньше с родителями жил, старость их покоил, а потом в родительском доме и оставался. Сейчас только и слышишь, как старики помрут, старшие дети и начинают отчий дом делить, а младшего вон. Завещай я ему свою квартиру, так девицы, глядишь, и знаться с ним потом не захотят. Так что, батюшка, чем больше детей, тем труднее среди них мир сохранить. Потому, пока в силах, я и вкалываю.
Действительно, не знаю, как там в других местах, но у нас здесь, поблизости к Москве, это давно уже стало проблемой. Еще моя мама мне рассказывала, как собрались они, пятеро братьев и сестер, хоронить свою маму, то бишь мою бабушку. Это было время самого начала семидесятых, жилье у бабушки было казенное, да и вещички у старушки, сами понимаете, хлам хламом, только для дачи кому, может, и годились. Вспоминала:
— Сидим возле гроба. Смотрю, заходят какие-то незнакомые мужики. Молча берут комод и выносят его из дому, потом снова заходят и берут трельяж, потом стол. Мы сидим, смотрим. Ничего не понимаем. Подходят к нам и уже из-под нас начинают стулья вытаскивать. Мы вроде возмущаться, да смерть матери перевесила такие мелочи, тем более что вместо стульев нам принесли две лавки.
Потом выяснилось, что один из моих братьев, пока мы горевали, умудрился кому-то эту мебель продать и мамкины «гробовые» утащил. Только и успела я на память о маме взять шариковую ручку да ножик, которым она хлеб резала.
Разругались они тогда между собой на всю оставшуюся жизнь. Хорошо еще не подрались, а то и такое бывает.
Однажды попросили меня освятить частный дом. Такой ладный деревянный домик. Хорошо сделанный, с любовью. Достался женщине дом от родителей, отец сам его рубил, собственными руками. Причем интересная история. Этот старик в свое время лет двадцать в сталинских лагерях отсидел. Прожил девяносто пять, до последних дней сохраняя не только бодрость и разум, но еще и физическую силу. Рубить дом начал в возрасте восьмидесяти семи лет, а закончил в девяносто. Вот так Господь «компенсировал» ему годы, проведенные в лагерях.
Во время освящения я все еще им любовался. Все-таки умели строить наши предшественники. Я сам, пожалуй, и будку собаке путную не сколочу, а здесь в девяносто лет самому такой дом отгрохать. Ну, мастер. Только, с досадой замечаю, прямо над притолокой при переходе из веранды непосредственно в дом, поперек красивой узорной дощечки и по верхнему бревнышку над ней идет уродующий весь вид поперечный разруб. Спрашиваю:
— Это не твой ли хозяин буянил?
— Нет, батюшка, я не замужем, одна живу. Это память о том, как мои братья дом делили. У меня двое старших братьев. Оба давно живут своими домами, семьи имеют. Хорошо живут, зажиточно. Пока я за стариками ухаживала, обещали отцу, что дом за мной останется, а они мне помогать, присматривать за ним станут. Я же одна, а что баба без мужика, много ли наработает? Дом мужские руки любит.
А как отец преставился, Царство ему Небесное, так сперва один брат пришел что-то взял, потом и другой, глядя на первого, прибежал и тоже потащил. Они мужики хозяйственные, работящие, у них ничего не пропадет. Говорят: «Раз тебе, Зинка, дом отцовский достался, так я вот хотя бы эту малость себе заберу. А я — эту!» Так, почитай, все и повынесли. Остались только мои носильные вещи, кровать да стол со стулом. И то потому, что силой уже путь преградила, мне же и самой на чем-то спать нужно. Была у меня пара гусей, хотела попробовать развести, так и тех утащили.
«Зачем тебе, Зинка, гуси?»
Тут, гляжу, как-то сперва один брат зашел, потом, гляжу, и второй тут как тут. Стоят оба, молчат, сесть-то не на что, все стулья еще раньше унесли. Старший мялся-мялся, а потом и выпалил:
— Мой дом!
А тогда второй:
— Врешь, брат, мой!
И заспорили между собой, словно меня и вовсе не было рядом, словно и отцу ничего не обещали. Спорят, орут друг на друга, потом и вовсе за грудки схватились. Драться стали до крови. Тут один и заметил, что в углу на веранде топор стоит. Как они его раньше не унесли? Схватился он за топор — и на брата. Тот только и успел за притолоку спрятаться, а первый и маханул что было силы. Да, слава Богу, притолока помешала. А то и не было бы у меня теперь моих братьев.
— Ну и как после, угомонились?
— Да, вот договорились полюбовно. Решили, что буду я им их доли за дом потихоньку отдавать. А что делать? Другого жилья у меня нет, и по закону они право имеют.
Мы сейчас все за многодетные семьи ратуем. Может, это и хорошо, даже наверно хорошо, но бывает, такого насмотришься, что и думаешь потом: может, лучше одногоребенка-то иметь.
Как стали мы храм восстанавливать, пела у нас на клиросе одна наша старенькая прихожанка, бабушка Клава. Хорошая такая была бабулечка, светлая. За ней числился старый домик, у нас в деревне, и к нему земли сорок соток. Нажили баба Клава с мужем пятерых детей, четырех мальчиков и девочку. Супруг ее раньше отошел, а бабушка прожила лет этак под девяносто. И решила она еще при жизни разделить между детьми наследство. Каждому поровну нарезала земли, а дочери своей единственной, одинокой, завещала участок с хибаркой, в которой они с ней и жили. Потому что, кроме дочери, никто за бабкой не ухаживал.
Как завещала, так и все. Возненавидели мужики свою сестру лютой ненавистью, а она в ответ искренне возненавидела своих братиков. И вот что характерно, ну, кажется, дружите вы все вместе, это я про братьев, против сестры, ведь это она дом получила. Почему-то в конце концов оказалось, что и братья между собой переругались. Построили на своих участках дачные дома, размером куда как больше материнского. Приезжают к себе на выходные и друг с другом не разговаривают. И самое страшное, детям своим не разрешают общаться между собой. А бабушка еще жива, да только сыновья проведать мать почти не заходят. Во-первых, их дочь не пускает, а во-вторых, и на мать каждый свою обиду имеет, что не ему она дом отписала.
Просила баба Клава себя после смерти в церкви отпеть. Вроде как братья обещали исполнить материнскую просьбу, а как померла, так не то чтобы забыли, а просто каждый задумался:
«А почему я должен заниматься этим вопросом? Пускай сестра об этом печется, идет и заказывает отпевание».
Сестра тем временем размышляет:
«Братья мои — люди состоятельные, ничего страшного, если кто из них сходит в храм да попа на дом пригласит».
В церкви бабу Клаву никто отпевать не собирался, это же все лишние хлопоты: гроб нужно нести, людей просить. Кому это надо? Да только и домой меня звать никто не торопился. Съехался народ на похороны. Семья большая, как собрались одновременно, так всю улицу джипами перегородили.
Думаю, что делать? Как же нам нашу бабушку отпеть? Священник может в дом прийти, только если его родственники пригласят. Идти на свой страх и риск? Могут и не пустить. Были у меня такие случаи. Наши сходили и разведали, когда собираются бабушку выносить. Собрал я своих помощников и объявляю:
