Курсант, прогостив несколько дней, уехал и больше не появлялся, а спустя несколько месяцев я заметил, что девушка понесла, и вскоре на свет появилась замечательная девочка. Появилась — и слава Богу, главное, была бы здоровенькой. Бабушка продолжала крутить гайки на конвейере, и крутила бы до самой пенсии, но после очередной нашей революции конвейер остановился, и бабушку выкинули на улицу. Вот тогда и она закрутилась.

Когда за тобой две беззащитные и бесконечно дорогие тебе человеческие жизни, поневоле начнешь крутиться. В одно место по объявлению сунулась, в другое.

«Простите, но вы нам не подходите». Гайки крутить уже никому было не нужно, а на работу в офисе ее если и брали, так только в качестве уборщицы с ничтожным жалованьем.

Тогда кто-то и надоумил женщину торговать разной мелочевкой. В Москве на оптовом рынке что-то покупаешь, едешь в область и там продаешь, а вырученную прибыль используешь на свое усмотрение. Проще всего было торговать конфетами и печеньем. Товар не скоропортящийся, да и кому не хочется чайку с конфеткой попить. Мяса ты себе, может, и не позволишь, а вот конфетка очень даже скрасит кусок хлеба с чаем, да и потом, почти у всех дети.

Думаю о том времени, — рассказывает отец Виктор, — и не могу вспомнить, чтобы хоть раз видел ее без дела. Если она не толкает перед собой коляску с маленькой внучкой, значит, тащит за собой поначалу маленькую, а потом уже и большущую тележку с коробками из-под пряников и конфет. Привыкшая к постоянной работе с тяжестями, небольшая и не очень-то сильная женщина, она утратила ровную осанку и стала ходить, немного пригибаясь к земле. При таком хождении руки у человека уже не лежат вдоль тела, а словно у обезьяны выдвигаются вперед и превращаются во что-то такое совершенно от него отдельное. Уже на заводе от постоянной работы с металлом кожа на ее руках огрубела, и от постоянного таскания тяжестей вздулись на них синие вены.

Понятно, что и одежду эта женщина носила самую простую, чаще всего какой-то бесформенный комбинезон — память о заводском конвейере. По зиме к нему добавлялся грубый шерстяной платок и перелицованная телогрейка. Как женщина, она совершенно перестала обращать на себя внимание, стараясь все лучшее отдавать своим девочкам, ими она и жила.

Знаете, — сравнивает отец Виктор, — это как на фронте. Призывают людей в военное время не очень-то здоровых и сильных. Попадает такой человек в ту же пехоту и на фронт. Если его в первые же дни на передовой не убьют, то приобретается боевой опыт и воюет солдат, а его организм начинает приспосабливаться к условиям, в которых он прежде никогда не существовал.

Человек приобретает способность сутками лежать под дождем в отрытых в земле траншеях, спать в снегу. Весь во вшах, питается не пойми чем, и что поразительно: не болеет. Не болеет, и все тут! Но стоит войне закончиться, возвратится солдат домой, расслабится, приляжет по военной привычке на голой земле, даже жарким летом, и воспаление легких ему обеспечено. Что происходит с организмом? Непонятно, здесь, видимо, вступает в действие какая-то особая мобилизация в критических для нас обстоятельствах. Обстоятельства сменились — и мобилизация закончилась.

Так и моя соседка, как бы ей ни было тяжело, не ломалась и не болела. Только изработалась очень, похудела. Оттого кожа у нее на лице сморщилась, а щеки обвисли. Она никогда не забывала, что у нее двое ртов, и работала без выходных и проходных. Кстати, у них где-то за городом имелся еще и клочок собственной земли, так и там она успевала. Огурцы, помидоры закатывала, так что зимой они не бедствовали.

Годы шли, жизнь потихоньку налаживалась, маленькая внучка подрастала, и дочь принялась помогать матери. Работая вдвоем, они сумели открыть сперва торговую палатку, а потом на ее месте поставить и небольшой магазинчик. И хотя в их семью пришел пускай и скромный, но достаток, мать по привычке продолжала на себе экономить, одевалась все так же просто, словно она не владелец собственного магазина, а всего лишь при нем уборщица.

Привычка ходить ссутулившись, при которой руки, оттянутые тяжелыми сумками, смотрелись неправдоподобно длинными, у нее так и осталась. Ушла постоянная тревога, чем накормить семью. Зато она, как тот солдат, что вернулся с фронта, расслабилась и принялась болеть. Не то чтобы она слегла, просто почувствовала, что силы уже не те, и как-то внезапно и почти одновременно выпали зубы.

Зато у дочки все складывалось хорошо, встретила она наконец достойного мужчину. Мало того, что любит, так еще и превосходный менеджер. С его появлением дела в семейном бизнесе закрутились веселее, и через пару лет вместо одного магазинчика у них появилось уже целых четыре. Дочь родила вторую малышку, в общем, живи — радуйся.

Все хорошо, кроме одного: муж дочери невзлюбил свою тещу, можно даже сказать, возненавидел. Беззубая, какая-то страшная, горбатая, всюду лезет, суется не в свои дела. Стараясь во всем угодить своим девочкам и боясь нарушить их семейное счастье, бабушка весь принадлежащий ей бизнес безропотно переписала на молодых. Только и после такой жертвы скандалы в доме не прекращались. Понимая, что дальше так жить невозможно, дочь настояла продать их трешку. Маме в том же доме купили однокомнатную, а себе в другом районе Москвы — просторную хорошую квартиру в престижном доме с охраной. Я к тому времени уже женился и даже успел стать священником. Моя семья продолжала жить в том же доме, но только в другой квартире.

После разъезда с дочерью бабушка подошла ко мне во дворе и впервые попыталась заговорить:

— Прости, я знаю, ты же батюшка, верно? Хотелось бы с тобой посоветоваться. Не знаю, как и поступить. Девочки мои переехали в другой район, и мне их теперь очень недостает. Родилась вторая внучка, дочке, конечно, помочь хочется, а меня к ним не пускают. Там внизу консьержке строго-настрого велено меня прогонять. Зять нанял для малышки няню-узбечку, она с ними теперь и живет. Бывает, созвонюсь с дочкой, и когда они выходят гулять, она тайком от мужа покажет мне девочку. Чужого человека в дом взяли, а меня прогнали. Стыдно им перед соседями, что мамка их такая непрестижная. Очень уж мне плохо, батюшка. Дочери говорю: «Как раньше нам было хорошо, пускай и жили мы бедновато, зато как друг дружку любили, а теперь мне очень плохо». Нет, батюшка, ты не подумай, они меня не обижают, деньги у меня есть. У меня любовь отняли.

Я ей в ответ:

— Знаешь, матушка, ты, главное, не унывай. Может, это Господь тебе напоминает, чтобы ты о себе подумала и о душе. Дети выросли, у них своя жизнь, у тебя своя. Есть возможность, вот и живи своей жизнью, для себя живи.

И представляете, — продолжает отец Виктор, — через несколько дней снова встречаю я эту бабушку. Вместо привычной телогрейки на ней новая норковая шуба, модные сапоги на каблуках, а походка-то прежняя, и руки эти в мозолях, оттянутые тяжестями, до колен. Поверьте, более страшной и несуразной картины я и не припомню.

— Вот, — говорит, — отец, как ты сказал, так я и сделала, буду теперь для себя жить.

— Мать, так я же не это имел в виду, я ведь тебе о душе говорил.

В ответ махнула она мне рукой, а, мол, отстань. Как поняла, так и поняла.

Только недолго она проходила в норковой обновке. Не выдержал человек такой пытки. Смотрю, месяца через два скинула она свою шубу, снова влезла в привычный комбинезон, сверху телогрейка, а в руках маленькая тележка.

— Куда ты, мать, в таком виде, да еще и с тележкой?

— Вот ты говоришь, живи для себя. Я сперва было подумала да и обрядилась, дура старая, в дорогие тряпки. Сапоги себе купила итальянские, шубу. Только не нужно мне всего этого, не умею я «для себя». Голову сломала, чем бы мне заняться, да и надумала. Езжу теперь на оптовый рынок, меня там еще помнят. Набираю всяких сладостей, сажусь в электричку, проезд у меня льготный, и еду в одно знакомое местечко.

На площадь выйду. Тем, кто победнее, товар, считай, по себестоимости реализую, детям, тем чаще за так отдаю. И радостно мне от этого, батюшка, ждут меня маленькие ребятишки, пускай и не мои, а все ж дети, и что кому-то я да и нужна. Как увидят, бегут ко мне, радуются. «Ура, — кричат, — наша бабушка приехала!»