Я не удержался и попросил разрешения примерить.

— Настоящая?

— А как же, из Австралии, — довольно улыбнулся Семен, — все, как у Данди.

Долго папа искал подходящие сапожки в подарок старшему сыну и нашел-таки, именно такие, как ему хотелось.

Радостный, принес он покупку домой и позвал сына примерить обновку. Несмотря на то что недешевые сапожки из натуральной кожи светло-коричневого цвета подошли по размеру, нигде не натирали и не давили, мальчику они не понравились.

— Да ну, папа. Они совсем не молодежные. Купил бы лучше кроссовки.

— Кроссовки?! Какие кроссовки, сынок, ты в Австралию летишь! — кипятился отец. — Ты глянь, кожа-то какая, а? А выделка? Настоящие итальянские, а ему, видите ли, не нравятся. Короче, не зли папу, бери и носи. Это мой тебе подарок. Счастливый, прилетишь в Австралию, сойдешь с трапа самолета и обуешь сапожки. Будешь ходить в них по той благословенной земле и вспоминать своего папу.

На последних словах голос у Семена дрогнул, он едва справлялся с волнением, на глазах появились слезы.

При таких-то обстоятельствах оно неудивительно, я тоже наверняка бы не сдержался. Это только на словах легко остаться без семьи и прожить одному целых два года. Это все одно как раньше в армии отслужить.

Антону сапоги не нравились. Он то и дело задвигал их куда-нибудь подальше. Но отец со словами «как бы не забыть» всякий раз выставлял обнаруженные им сапожки на видное место.

Антон на всю жизнь запомнил то октябрьское утро, когда они, обнявшись с отцом, все вместе стояли в московском аэропорту. Они расставались на целых два года. Антон понимал, разлука не на века, и, расставаясь с папкой, держался молодцом. Но маленький четырехлетний братик, почему-то вместо отца избрав объектом своих причитаний лучшую мамину подругу, тоже провожавшую их в тот день в Шереметьево, протягивал к ней свои маленькие ручонки и, обливаясь слезами, кричал:

— Танечка, родненькая моя! Как же мне без тебя-то? Поехали с нами!

Та, взяв малыша на руки и прижимая его к себе, быстро-быстро запричитала ему в ответ:

— Ничего страшного, дорогой мой! Немного поживете там без меня, а потом приедете в гости! Я буду ждать тебя.

— Ага, ты же такая старая, а через «немного» ты совсем умрешь, и я тебя больше не увижу!

— Увидишь-увидишь! Ты только не забывай про меня!

— Танечка! Когда ты умрешь, как будет лучше: тебя закапывать или хоронить? Танечка, ты скажи, только чтобы тебе не было больно!

Плачет маленький мальчик и никак не может утешиться. А отец стоит рядом, его бьет мелкая дрожь. Он пытается запомнить лица дорогих ему людей, но из-за этой нервозной обстановки в памяти остается только одна бессмысленная фраза из уст младенца: «Как будет лучше, тебя закапывать или хоронить?»

Потом, живя в одиночестве в течение двух лет, он иногда приходил к нам в храм, но не на службы, а больше помочь чем-нибудь по хозяйству, благо руки у него были золотые. Сейчас вся семья уже много лет проживает в Австралии, все имеют австралийское подданство. Кроме папы: английский язык ему так и не покорился, а без знания английского стать гражданином Австралии невозможно. Все они там исправно ходят в церковь. Здесь так не ходили.

Года через два они действительно приезжали. Антону было уже пятнадцатьлет, он мечтал пообщаться со своими бывшими друзьями.

Но после долгожданной встречи парень вернулся домой раньше времени. Пока взрослые сидели за столом, незаметно проскользнул к себе в комнату и закрылся. Никто, кроме Татьяны, не обратил на это внимания, а она тихонько вошла в комнату вслед за Антоном.

Тот лежал, свернувшись калачиком, на диване и плакал.

— Мальчик мой, что случилось? Кто тебя обидел?

— Тетя Таня, никто меня не обижал.

— Почему тогда ты плачешь?

— Мне трудно это выразить, только они стали совсем другими. Злыми, завистливыми, матерятся, пьют. Тетя, ты бы слышала, о чем они говорят. Я так мечтал их увидеть. Тетя, почему они стали такими?

Все это случится еще только через два года, а пока отец провожал своих близких реально на другой конец света.

Семен держался из последних сил. Он понимал: даже разделившись на два континента, семья остается семьей, а он ее опора. Опора должна устоять при любых обстоятельствах.

Окончательно прощаясь с детьми, отец кивнул Антону на коробку с его подарком:

— Смотри, теперь ты за старшего, не подведи. В Австралию как прилетишь, так сразу и переобуйся. Не забывай папку, сынок.

Возвращаться обратно в осиротевшую квартиру Семен не спешил. Ехали молча. Татьяна никак не могла успокоиться и все продолжала всхлипывать. Семен следил за дорогой, а у самого в горле стоял комок. Стоял, мешал и никак не хотел уйти. Будь он в машине один, возможно, и дал бы волю чувствам, а при женщине, даже если они с ней старые друзья, Семен не мог.

— Сеня, поплачь, — убеждала его Татьяна, — легче будет. Если стесняешься, останови машину и пойди немного пройдись.

Семен так и сделал. Съехав на обочину, он привычно обошел вокруг автомобиля, обстоятельно попинал ногой колеса. Потом взял тряпку и протер стекла от пыли. Наконец зачем-то открыл багажник, долго в нем копался.

Женщина, оставаясь сидеть в машине, понемногу успокаивалась и даже было вздремнула. Как вдруг ее неожиданно разбудил отчаянный Сенин крик.

— Ах, ты же паразит! — вопил Семен.

Татьяна в страхе выскочила на крик и обнаружила мужа своей подруги, воздевающего руки к небу. В руках была пара итальянских сапожек из натуральной кожи светло-коричневого цвета.

— Ты представляешь?! Он спрятал мой подарок в багажник, а пустую коробку пронес с собой на посадку. Ах, ты же паразит! — И он с чувством погрозил небу кулаком с зажатыми в нем сапогами.

— Что зря грозить, Сеня, мальчик тебя все равно не услышит.

— Ошибаешься! Сейчас он меня очень даже слышит и прекрасно понимает, что я ему хочу сказать!

Семен кричал и размахивал кулаками, а самолет поднимался все выше и выше, пока на целых два года окончательно не скрылся в облаках.

Послушаешь, чем только народ не увлекается. Кто-то лезет в горы, кто-то норовит с той же горы сигануть вниз головой, распластавшись под хлипким крылом дельтаплана. Народ, что попроще, коллекционирует курительные трубки, фарфоровые статуэтки, старые малолитражки, утюги.

В Каунасе, помню, всем классом ходили в музей чертей. Да-да, жил на свете и такой замечательный собиратель, увлекался чертями. У него даже был чертик из золота, только очень маленький, поэтому мы смотрели на него через увеличительное стекло.

Распрощавшись с юношеским увлечением собирателя марок и вступив во взрослую жизнь, я снисходительно посматривал в сторону чудаков, которые так и продолжают оставаться детьми и никак не расстанутся со своими игрушками. И вдруг стал ловить себя на том, что во время общения я с интересом вглядываюсь в лица собеседников, и не только собеседников. Где бы я ни был, меня неудержимо тянет посмотреть человеку в глаза, внимательно рассмотреть его нос, губы, уши. И еще мне очень интересно, какие у него руки. Оказывается, руки могут очень многое рассказать о человеке, которого ты встречаешь впервые. Не улыбайтесь, на самом деле глаза и руки — наша природная визитная карточка.

Однажды в электричке напротив меня сидел пожилой мужчина, явно откуда-то из провинции. У него было такое славное лицо, будто его создал удивительный Арчимбольдо. Вместо носа — картошка, глаза — синие сливы с матовым налетом, щеки, как персики. Я смотрел на это чудо и не мог отвести от него глаз, как невозможно оторваться от подлинного шедевра. Сегодня такие лица редкость, они остались там, во времени Яншина и Грибова.

Конечно, далеко не каждому понравится, если кто-то чужой рассматривает его, точно музейный экспонат. Мало ли, может, умысел злой имеет, обворовать хочет. Потому и смотреть приходится все больше исподтишка или, сфотографировав взглядом, всматриваться в «снимок» по памяти.