Рядом с Женькиной фотографией табурет на табурет поставила, а сверху посадила на него медвежонка. Смотри, говорю, смотри, сынок, исполнила я твою давнишнюю детскую мечту. Раньше в этот день ты мне цветы приносил, а сегодня я сама сделала тебе подарок.

А что, батюшка, пусть стоит, Колька уже вовсю женихается, глядишь, не сегодня завтра отцом станет. Вот я правнуку своему эту игрушку и припасу. Чтобы не пришлось ему плакать и потом, как нам с Женькой, всю жизнь мечтать о собственном медвежонке.

Слышал недавно, батюшка один, пожилой уже человек, рассказывал. После его поступления в духовную семинарию в школе, где он когда-то учился, директор, узнав об этом чрезвычайном для них происшествии, велел немедленно созвать учеников на линейку.

Дело происходило в те далекие советские годы, когда все еще продолжали бороться с религией. Понятно, что никто из тех учителей, что отвечали за чистоту детских головок от религиозного дурмана, Евангелия не только не читал, но даже книжки такой никогда в руках не держал. Зато знали, что Бог — это плохо, а раз плохо, то сам факт, что бывший их выпускник надумал пойти учиться на попа, был воспринят ими как серьезнейший прокол всей общешкольной воспитательной работы.

— Уж лучше бы он магазин обворовал, чем поступил в… А куда он у нас поступил? — поинтересовался директор.

— Пишут, что в Московскую духовную семинарию и академию, — прочитала в бумаге завуч по воспитательной работе.

— Ишь ты, — повторил директор, — в академию!

Когда школьники, заняв привычные места в коридоре напротив своих учебных классов, угомонились и наконец перенесли свое внимание на директора школы, тот вышел на середину коридора и выкрикнул:

— Дети! У нас в школе случилась большая беда! Да, не побоюсь такого слова, именно беда! Один из наших бывших учеников, хороший, кстати, был мальчик… Так вот, он поступил, он поступил… — Директор, неожиданно забыв название крамольного учебного заведения, замолчал. Из всего названия ему запомнилось только единственное слово «академия». Пауза затягивалась. Еще секунда-другая, и ученики начнут смеяться. — Так вот, — продолжил директор, — он поступил в академию!

Учащиеся, особенно старшеклассники, переглянулись в недоумении: что же в этом такого позорного? Наоборот, учиться в академии даже престижно.

— А в какую он академию поступил? — раздался чей-то негромкий голос. — В военную или в сельскохозяйственную имени Тимирязева?

Директор совсем растерялся и упавшим голосом выдал:

— В Тимирязевскую!

Слушатели взорвались:

— Что плохого учиться в сельхозакадемии?!

— Нет, нет! — замахал директор руками и, стараясь перекричать толпу, уточнил: — В ту, где на попов учат!

— После линейки детей развели по классам, и моему маленькому брату, — продолжал батюшка, — он учился тогда во втором классе, их классная руководительница велела расстегнуть рубашку, и все увидели у него на груди крестик.

— Вот, вот, о чем разговор, дети! Посмотрите, Ваня всех нас позорит, Ваня носит крестик и верит в Бога! Ваня, голубчик, но ты же умный мальчик, как ты повелся на элементарный поповский обман?! Смотри, Ваня, сейчас я спрошу у твоих товарищей, кто из них ходит в церковь. И ты поймешь, что таких, как ты, отсталых и темных, в нашем классе больше нет.

Она повернулась в сторону класса:

— Дети! Кто-нибудь еще носит на себе крестики или ходит в церковь? Не бойтесь, и если таковые есть, то поднимите руки! Вот, посмотри, Ваня!

Классному руководителю нужно было учитывать, что перед ней за партами сидел класс второклассников — народца искреннего и желающего изо всех сил угодить взрослому человеку, тем более учительнице. Потому с полкласса тут же повскакивали с мест и принялись, расстегивая рубашки, показывать крестики. Кто-то вдобавок еще и руку тянул, а самые нетерпеливые выкрикивали: «Я с бабушкой в церковь хожу! Я тоже хожу! А я причащаюсь»!

— Все пытаюсь представить себе лицо той учительницы, — смеется рассказчик, — думаю, такого она точно не ожидала. А моего брата так и не наказали.

Утро. Мы с моей спутницей, прихожанкой нашего храма, направляемся в Петушки. В тот день я должен был служить в центре нашего благочиния и произносить проповедь. А моя спутница, узнав, где я собираюсь служить, напросилась ехать со мной.

— Батюшка, я же сама из тех мест, и детство мое в Петушках прошло. И храм этот мне родной. Когда-то я еще с бабушкой ходила туда на службы.

Вот потому, что она обмолвилась, как в детстве ходила с бабушкой в церковь, я и рассказал ей историю, услышанную от пожилого священника.

— Я ж тоже такой же была, как те второклассники. Каждое воскресенье отправлялась с бабушкой на службу. Бабушка приводила меня и оставляла сидеть на ступеньках перед боковым входом в алтарь. Все батюшки, кто проходил мимо меня в алтарь, обязательно со мною здоровались и благословляли. И всякий раздавали мне конфеты. Так что, возвращаясь домой, я неизменно несла с собой целый кулек со сладостями. Сама я ничего этого не ела, зато угощала своих друзей. Еще, бывало, моя старшая сестра перехватит меня с конфетами и давай их напополам делить. Свою половину съест и тут же принимается за мою. А мне не жалко, я конфет не любила.

Память у меня, особенно в детстве, была цепкая. Я хорошо помню лица тех батюшек. Благодаря фотографиям вспомнила и святителя Афанасия Ковровского. Он тоже всегда меня замечал, останавливался и гладил по головке. Очень уж он детей любил. Рука у него была мягкая и теплая. Сейчас я понимаю, какие это были люди, и владыка и те батюшки, что служили вместе с ним в храме. А тогда я, конечно, этого не ценила.

Как ты и рассказывал, во втором классе со мной произошла точно такая же история. Учительница заметила на мне крестик и тоже вывела перед классом и давай меня стыдить.

— Как же ты можешь верить в Бога, если Бога нет?! Ученые давно этот факт подтвердили, и космонавты никакого Бога там на облаках не видали! Так что снимай свой крест и становись, как все.

И я ей, батюшка, поверила. Поверила, что Бога нет, сняла с себя крестик и в храм уже больше не ходила. И в церковь вернулась лишь в пятьдесят лет. Жизнь прожила и только под старость все вспомнила, и бабушку свою, и святителя Афанасия.

В четвертом классе дело было, а я училась во второй школе, ее тогда называли «маньковской», это по фамилии тогдашнего ее директора Манькова. Слышала, будто ее до сих пор еще так называют. Так вот, в четвертом классе мы вместе с той нашей учительницей отправились помогать колхозникам на сенокос. С утра светило солнышко, настроение у всех было замечательное. Вышли на поле и не заметили, как вдруг неожиданно появились тучи и началась гроза.

На поле спрятаться негде. Мы маленькие. Присели на корточки и закрыли головы ладошками. Наша учительница, сама по себе еще женщина крупная, тоже присела, а молния все равно прямо в нее ударила. Помню, как мы ее потом хоронили. Бабушка говорила:

— Ну вот, это ее Господь за тебя покарал. Видишь, Бог-то Он есть, иди, детка, в храм.

Только слово учительницы оказалось куда авторитетнее, чем все, о чем говорила бабушка.

В Петушках, уже входя в огромный храм из красного кирпича, я подумал: как хорошо, что моя спутница рассказала эту историю и напомнила мне о святителе Афанасии. После тридцати лет непрерывного пребывания в советских концлагерях последние шесть лет своей жизни он жил здесь, недалеко от этого храма, и ходил сюда на службы.

С тех пор в храме ничего существенно не поменялось. Святитель брался вот за эту ручку и, чтобы войти внутрь, толкал дверь вперед. Шел здесь к южному входу и замечал сидящую девочку, мою нынешнюю спутницу. Сегодня она, точно мостик во времени, связала меня с владыкой Афанасием.

Приближаюсь к солие и вижу ребенка. Тоже маленькая девочка лет шести. И уже не иду мимо, а нарочно подхожу к девочке и, благословляя, глажу ее по головке. Она видит мои глаза, а я всматриваюсь в нее. Как сложится твоя жизнь, малышка, какие на твоем пути встретятся учителя? Я не знаю, Бог знает. Но как бы мне хотелось, чтобы на всю оставшуюся жизнь ты запомнила тепло моей руки.