И еще о том, что он умеет ждать, этот охотник. Тихо и незаметно для нас плетет он свои сети и раскидывает там, где нет креста, молитвы, где безумные женщины размалевывают старинные иконы, перед которыми когда-то благоговейно склонялись их мудрые предки.

Прощаясь с Костиной мамой, я еще раз проверил, усвоила ли она мой инструктаж. Повторяю — и вспоминаю, как просил жителей Панферова поставить у себя в деревне поклонный крест. Инна меня услышит? Озаботится ли моей заботой?

Больше мы с ней не встречались.

Наверно, мало назвать удивительной историю, которую мне рассказала моя добрая знакомая Елизавета Каспарова, врач-офтальмолог, доктор медицинских наук и просто добрый человек. Кто-то может подумать, что такого не бывает. Подумает и будет не прав. Бывает.

Слушая мою собеседницу, не уставал удивляться непредсказуемости того, что верующий человек называет Промыслом Божиим.

Эта история могла случиться только в весьма специфической среде оперирующих врачей. Врачей-трансплантологов. Лиза объясняет, что лично она занимается трансплантацией роговицы, первой линзы глаза, — прозрачной ткани, от которой зависит наше зрение.

Забор роговицы осуществляется по смерти донора. В отличие от трансплантации печени, сердца, легких, врачам-офтальмологам не нужен живой донор. Достаточно, чтобы после смерти донора прошло не более суток. Тогда его роговицу можно «пришить» больному. Она приживется, и зрение восстановится.

Оказывается, у нас еще в советское время существовал такой закон о «неиспрошенном согласии». Тогда роговицу можно было забрать у любого, кто попадал в морг. Лиза сетует, сегодня этот закон не действует, потому работа хирургов затрудняется и многим больным, кому можно было бы реально помочь, приходится долгое время ожидать, пока наступит его очередь на прозрение.

Сама же история такова. В морг при одной московской больнице, где существовало глазное хирургическое отделение, привезли тело погибшего в аварии мотоциклиста. Совсем еще мальчика, восемнадцати лет. По правилам, существующим в той больнице, у него после судмедэкспертизы забрали роговицу обоих глаз и передали в глазное отделение.

На следующий день в морг приехали родители погибшего мотоциклиста. И, опознав тело, каким-то совершенно непонятным для врачей образом обнаружили, что у их единственного сына без какого бы то ни было согласия с их стороны кто-то посмел забрать глаза.

Понятно, что они — несчастные родители, и без того раздавленные горем, смерть лишила их единственного ребенка. А здесь еще и такое. Забор роговицы с обоих глаз их сына они восприняли как оскорбление и надругательство над его телом.

Отец с кулаками в сопровождении рыдающей матери набросился на патологоанатомов:

— Мы не давали разрешения! Верните глаза обратно! Хотим, чтобы сын покоился со своими глазами!

Понятно, кому хочется объясняться с разгневанными несчастными людьми, да еще и в подобной ситуации. Могут и побить. Что ты, жаловаться на них пойдешь? Вот и ретировались:

— Простите, но мы в данной ситуации ни при чем. Это «глазники» виноваты, они глаза вашего сына забирали, вот к ним идите и требуйте.

— Правда, нужно отдать им должное, — продолжает Лиза, — патологоанатомы успели нам позвонить и сообщили: «Готовьтесь! Надвигается гроза!»

Понятно, что, как только роговицы были забраны, они немедленно пошли в дело, в хирургию. Нуждающихся в пересадке всегда предостаточно. Даже если бы мы и хотели отдать родителям глаза их сына, то это было бы уже нереально.

Тогда заведующий отделением, мгновенно просчитав ситуацию, взвесив все за и против, принял единственно верное и, как потом оказалось, гениальное решение.

— Когда они придут, приведите к ним Ваньку, — велел этот замечательный доктор.

Ванька поступил к нам в отделение всего неделей раньше. Это был очаровательный, золотоволосый полуторагодовалый пупс, которого реально нашли на помойке, где он ползал совершенно голый в пищевых отходах.

Ребенка передали в дом малютки, отмыли, выходили, откормили. Потом нашли биологическую мать, которой оказалась сильно пьющая женщина. Из-за ужасных условий, в которых содержался ребенок, постоянных побоев, постоянного же голода и общего истощения у ребенка, несмотря на всю проявленную в доме малютки и детской больнице заботу, развилась кератомаляция, или «расплавление» обеих роговиц. Ребенку срочно требовалась пересадка роговиц на оба глаза.

Эту операцию, вернее, операции, и выполнил наш профессор. Все прошло успешно, мальчик стал видеть, повеселел. Чудесный малыш, кудрявый и золотоволосый, таких, как он, в восемнадцатом веке любили изображать ангелочками, расписывая дворцовые плафоны где-нибудь в предместьях Москвы или Петербурга. Розовощекий синеглазый мальчишка. Несмотря на пережитое, очень ласковый и веселый. В отделении его все любили, постоянно чем-то угощали, тискали, целовали.

Несколько минут спустя к нам приходят и эти бедные, потерявшие сына родители. Помню, какое было лицо у отца, красное, искаженное гневом. Мама, та вся в слезах, плачет навзрыд. Оба кричат, отец угрожает, называет нас извергами и садистами. Мать тоже кричит, голос высокий, отчаянный. Они требуют вернуть глаза их сына.

В таких обстоятельствах говорить с людьми, находящимися в состоянии аффекта, невозможно. Они просто не станут никого слушать и не согласятся ни с одним твоим доводом. Обычным путем сквозь стену родительского горя не пробиться.

Нужно отдать должное выдержке нашего профессора. Он им честно сказал, что глаза вернуть не может, потому что они уже пересажены другому человеку.

— Но если хотите, я покажу вам того, кто теперь смотрит на этот мир глазами вашего сына.

Подводят нашего Ваньку и рассказывают историю его совсем еще коротенькой жизни. Потом сажают его напротив микроскопа и показывают родителям погибшего мальчика роговицы, пришитые Ваньке.

— Это глаза вашего сына. Хотите, забирайте.

Ласковый Ванька, добродушно улыбаясь, подходит к матери и подает им свою любимую игрушку. Люди, только что еще не способные что-либо видеть и понимать, замолчали. Стояли с открытыми от потрясения ртами и, не отрывая глаз, смотрели на наше маленькое чудо, а он смотрел на них глазами их сына. Во всяком случае, они так думали, что глазами их погибшего мальчика. Потом они посмотрели друг на друга, повернулись и ушли, потрясенные. Мы облегченно выдохнули. Слава Богу! На этот раз обошлось.

Потом эти люди снова пришли. И еще раз пришли, и еще. И много-много раз еще.

Они его усыновили, так и не узнав, что трансплантаты, которые пересадили Ваньке, их сыну не принадлежали.

Думаю, даже если позже они об этом и догадались, о, — Лиза улыбается, — смею надеяться, тогда им было уже все равно.

Зимой, как только похолодает, прилетают синицы. Весь год они обитают где-то там у себя в лесу, а зимой возвращаются к людям. Матушкиным попечением на лоджии устроена большая кормушка, и из ближайшего леса в нашу сторону не прекращается живой поток из синиц и воробьев. Однажды шел по улице рядом со своим домом, посмотрел к себе на окна и поразился, как много у нас собирается птиц. Вообще, это и неудивительно, лес-то рядом, через дорогу. К окну подойдешь и любуешься на деревья, особенно зимой, когда березы и ивы стоят покрытые инеем, а огромные елки становятся сказочно дремучими.

Синичка хватает семечку и летит с ней на ветку. Не пойму, что она там с ней делает, клюет или прячет? Пробовал замечать птичек, не получается, все они на «одно лицо», или, лучше сказать, на «один клюв». Зато как они потешно ведут себя у кормушки! Среди них есть такие забавные, и ведут они себя точно люди. Сядет синичка на краешек кормушки и давай крылышки топорщить, мол, я здесь самая главная. Уже и места матушка устроила предостаточно, чтобы никто не толпился, подлетай и клюй. Но нет, загораживает собой кормушку и всем своим видом заявляет: мое. И не хочешь, а улыбнешься. Зайдешь на кухню чайку попить, смотришь на них, и душа отдыхает.