Утром с рассветом они уже тут как тут, семечки из кормушки сметаются в пять минут, а потом синички начинают высматривать хозяев. Стоит им только заприметить в окошке твой силуэт, сразу начинают биться в стекло и пищать:
«Эй, кормилец, семечек подсыпь!» А дверь на лоджию откроешь, стайка бросается врассыпную и улепетывает во все лопатки. Мол, как они меня боятся, как боятся! А сами рассядутся сверху и наблюдают. Я же вижу их маленькие любопытные головки с блестящими черненькими глазками.
Ну как их не любить, этих чудесных малюток, таких невесомых, беззащитных. Возьмешь птичку-малышку в руку, а она ничего не весит. На днях прямо на наших глазах хищная птица, мгновенно обрушившись на пирующую братию, сбила одну синичку. Главное, все почувствовали опасность и разлетелись, а эта сидит себе, клювиком вертит. Уже даже матушка не выдержала и кричит ей:
— Не будь так беспечна! Хватай семечку и лети, иначе тебя саму сейчас схватят!
И вот он, ястребок, тут же появился. Накаркала матушка, я ей так и сказал. А она чуть не плачет, выбежала на лоджию, взяла маленький пушистый комочек в руки, дует на него, пальчиком гладит. Синичка вдруг ожила и упорхнула с ладошки, точно матушка — волшебник, оживляющий маленьких птичек.
Человек — существо необыкновенное. Если в душе его свет, то этот свет ощущается всеми, не только птичками, но даже и совсем крошечными насекомыми. Помню, отпевал одного старого-престарого майора ВВС. На другой день после похорон его дочь пришла в церковь и стала рассказывать мне об отце. Удивительно, как много может вместить в себя человеческая жизнь. Во время службы они переезжали из одного гарнизона в другой, и везде отец сажал сады. Казалось бы, человек такой немирной профессии, летчик-истребитель, впоследствии по ранению списанный «на землю», — и сады. Но куда бы он ни приезжал, будь то Сибирь, Казахстан или Дальний Восток, сперва подыскивал подходящий кусочек земли, разрабатывал его, где-то добывал саженцы, и пожалуйста, через несколько лет там, где никто не мог и представить, уже шумел сад. Весной деревья зацветали, и к ним слетались пчелы. Он и пчел любил, но заняться ими смог, только уже выйдя на пенсию. Пчелы не деревья, их просто так не оставишь, они особой заботы требуют.
Звали майора в отставке Василий, и что характерно, в их семье всем старшим сыновьям было принято давать только это имя. И сколько они себя помнят, всегда так и было, только последнего единственного отпрыска почему-то назвали Павлом. Так этот Павел, юноша современный, отыскал в интернете, что, оказывается, их род происходит из тех мест, куда были сосланы потомки царя Василия Шуйского. Вот в память об их историческом предке сосланные и решили увековечить его память в именах старших сыновей. Ведь Василий значит «царь», «царственный». Паша раскопал свою родословную и возмутился: «Ну, вы, родители, даете, столько веков существовала старинная традиция, а на мне прекратилась». Вот как бывает, корни свои люди забыли, а традиция просуществовала четыре века.
На пенсию ветеран вышел в наших местах, здесь же и остался. Понятно, что и на пенсии он не стал отдыхать и тоже посадил сад. И поставил в нем несколько ульев с пчелами. Старик задался целью скрестить местные дички с культурными сортами. Долгое время у него ничего не получалось, а буквально в последний год жизни его окультуренная дичка дала плоды, да какие! И главное, вызрели они точно к Яблочному Спасу.
Умер бывший летчик 12 августа, на День Военно-воздушных сил, отпевали мы его на Медовый Спас и на Преображение принесли к нему на могилку замечательные яблоки из его сада, словно зримые плоды его жизни. Пчелки — дело хлопотное, потому к концу жизни Василий держал только два улья. В день его смерти оба роя поднялись и улетели. Когда усопшего предали земле, поставили, по обычаю, крест, обложили его венками. Вдруг, откуда ни возьмись, налетели пчелы и облепили все эти искусственные венки. На другой день, когда родные пришли на могилку, пчелы все еще оставались на месте.
Продолжаю смотреть в окно и вижу мою алтарницу, Надежду Ивановну. Она каждый день ходит через дорогу кормить своих кошек. Вернее, это раньше кошки были ее, потому что жили в сарайчике, где моя помощница держала козочек. Потом козочек порушили, а кошки остались. Жалко бросать животных на произвол судьбы, она их и подкармливает. Изо дня в день, вот уже десять лет. Тех кошек, что жили с ее козочками, уже и на свете нет, а она все одно продолжает о ком-то заботиться. Доброе сердце. У нас, христиан, вообще добрые сердца. И от этого радостно.
Скоро Рождество, и появились снегири. О, перед этими ребятами я снимаю шляпу. Потому, что это самые важные птицы на свете. Росточка им только не хватает. Вот были бы они, предположим, размером с хорошую кошку, так это бы мы с вами, человеки, на веточках сидели, а они бы вальяжно разгуливали по дорогам. Когда прилетает снегириная стайка, начинается настоящий спектакль. Если учесть, что у этих птиц настоящий матриархат, то выглядит это приблизительно следующим образом. Самочка с серенькой грудкой расхаживает по лоджии, а сверху из кормушки красногрудые удальцы пытаются сбросить вниз несколько семечек. Снегири их не расклевывают, подобно синицам, а жуют. Жуют, жуют, пока наконец не разжуют и не выплюнут шелуху. Мы специально насыпаем семечек на пол, чтобы снегири не мешали синичкам, но те все равно мешают. Поскольку никто не имеет права даже думать о семечках, если за них принялись такие важные едоки, как снегири.
Нужно видеть забавных маленьких синичек, как они прошмыгивают за толстыми, неповоротливыми красавцами, чтобы урвать-таки немножко из содержимого кормушки. Снегири делают вид, что возмущены их наглостью беспредельно, но нарушителей не гоняют, сохранить достоинство превыше всего.
Народ готовится к Новому году, бегают по магазинам, закупают подарки, начались новогодние вечера, а в доме напротив живет семья, в которой никто ничего не закупает. Она из разряда тех, о ком принято говорить «неблагополучные». Люди не то чтобы очень уж пьющие, хотя и это случается, они еще и немного болящие. Я это понял, когда их бабушка пригласила меня к ним на дом отпеть ее маму. Прихожу и вижу в одной из комнат странное сооружение из множества подушек, полога и занавесок с рюшечками. Самой усопшей среди этого нагромождения вообще не было видно. Спустя год-другой похоронили и бабушку.
Пока она была жива, ее безумные дети и внуки еще как-то существовали, хотя у них периодически отключали все, что только можно отключить, и свет, и газ. Но дети не обращали внимания на такие мелочи, они вообще мало на что обращали внимания, кроме того, что несут в руках их благополучные соседи. Кстати, соседи и вынуждены были взять опеку над этой семьей, ведь если у людей нет возможности приготовить пищу на газу, они начинают разводить костры на балконе или в ванной, а это для соседей настоящая бомба.
Я смотрел в свое окно и видел иногда, как гуляет не очень трезвая мама с самым маленьким из своих пятерых детей. Благодаря героическим усилиям соседей троих малолетних внуков удалось-таки пристроить в детский дом, а самого маленького, годовалого, почему-то не взяли. Так и остались они у меня в памяти: троица маленьких сорвиголов, носящихся по двору и непрекращающийся указующий крик балконной бабушки. Она считала своим долгом кричать на детей с балкона. Постепенно старушка увлеклась и стала кричать вообще на всех, в том числе и на обычных прохожих, а потом взяла и померла. Странная бабушка была единственным человеком, способным в этой семье на любовь. Она не только кричала, но могла и приготовить какую-то пищу, почитать малышам сказку и просто приласкать. Ведь даже странная бабушка все равно остается бабушкой.
Балконная бабушка умерла, и во дворе стало непривычно тихо. Соседи скинулись и похоронили старушку, а мы ее отпели. Остались мама, молодая еще женщина лет тридцати пяти, шестнадцатилетняя девушка, ее старшая дочь, дядя призывного возраста и маленький двухлетний мальчик. За бабушкой и ее пенсией они еще как-то чувствовали себя единой семьей, а после каждый зажил по-своему. У всех была своя жизнь, только малыш никому не был нужен, а ему все время хотелось есть. Сердобольные соседи не оставляли мальчика своим вниманием, но не станешь же чужого ребенка растить, словно своего.
