Девчонок привезли в середине июля. Сперва они планировали погостить у нас всего одну недельку, но обстоятельства изменились, и они остались еще на одну. За последний год эти две недели стали для меня самым продолжительным временем общения с внучками.

Эти две недели отличной летней погоды с прогулками в лес за грибами и ягодами сделали свое дело, и дедушка перестал быть для них чужим.

— Дедушка, а это хороший гриб? Дедушка, ой, какой страшный жук! Он ползет!

Маленькие ладошки, подставляемые, чтобы в них насыпали малины или черники.

— Спасибо, дедушка!

Однажды обе сестрички играли на разложенном диване. Я подсел на пол как раз напротив них, обнял обеих сразу и, как тот мой друг, близко-близко приблизился к ним лицом. Они обе молча смотрели мне в глаза. Раньше они бы стали протестовать и вырываться. Сейчас же оставались сидеть и смотреть. Мне кажется, мы впервые так по-настоящему с интересом заглянули друг в друга.

Гуляя вечером во дворе, я сказал моей уже пятилетней Алисе:

— Знаешь, когда-то ты тоже станешь бабушкой. И у тебя тоже будут внуки.

Алиса, не переставая балансировать на бревне, улыбается и смотрит на меня выжидающе. Ей интересно, что я еще скажу.

— Ты соберешь своих внуков и скажешь им: я хорошо помню своих дедушку и бабушек. Их давным-давно уже нет на этом свете, но я расскажу вам о них, и вы их тоже будете знать. А свой рассказ я, пожалуй, начну с моего дедушки Саши, мы с ним дружили. Дети, он был такой смешной! И все засмеются.

Алиса тоже прыскает от смеха:

— Дедушка, ты такой смешной!

Вечером, укладывая Алису спать, я иду и читаю ей сказку. Потом гашу свет и еще на минутку ложусь рядом. В комнате хоть и сумерки, но вся обстановка видна. Видно и что девочка еще не спит.

Я обнимаю ребенка:

— Лисенька, знаешь, у меня к тебе есть одна очень большая просьба.

— Какая, дедушка?

— Я хочу, чтобы ты меня помнила. Даже когда меня уже не будет здесь на земле, ты все равно не забывай. Ладно? Меня не будет, а ты не забывай.

Девочка молчит. Алиса вообще немногословна. Проходит секунда, две, три, пять. Маленькая детская ручонка ложится сверху на мою. Чувствую ее легкое пожатие. И в этом прикосновении я уловил надежду.

Крещение Господне. Вечерняя служба уже закончилась. Завтра утром служим литургию и совершаем великое водосвятие. Отпустив прихожан, собираюсь уходить в алтарь.

— Батюшка, — слышу за спиной вкрадчивый женский голос и оборачиваюсь. Худенькая молодая женщина в короткой темного цвета спортивной куртке и обтягивающих джинсах. На ногах зимние кроссовки. Улыбается немного смущенно: — Вот, я долго собиралась и наконец согласилась ехать этой ночью вместе с друзьями окунаться в проруби. Они меня каждый праздник зовут с собой, а я все не решалась. Прочитала, что на Крещение, если собираешься окунаться в ледяной воде, нужно сходить в церковь и обязательно попросить благословение.

Я не удержался и похвалил девушку:

— Вы молодец! Сегодня редко кто это делает, а вы правильно поступили, решив предварительно поговорить со священником.

В двух словах я рассказал ей о празднике Крещения Господня, благословил девушку и, прощаясь, зачем-то спросил:

— Вы всей семьей будете окунаться или дети останутся с бабушкой?

Она ответила, но не сразу:

— У меня нет детей. — И снова замолчала. — Моя девочка умерла пять лет назад, тогда ей было всего три годика. Сейчас у меня нет детей.

— Вы замужем?

— Да.

— И что, больше не пытались родить? Не получается?

Я видел, с каким трудом она подбирала слова, чтобы ответить на мой вопрос.

— Вы, может, думаете, что я сумасшедшая, но, как мне кажется, это будет предательством в отношении моей девочки. Нет, я все прекрасно понимаю, что здесь на земле ее больше нет, но для меня она продолжает быть. Я вижу, как она растет, как раньше она ходила в садик, теперь мы с ней уже пошли в школу. Каждую минуту в мыслях я с ней, а если появится другой ребенок, я ее забуду, а это — предательство.

Возвращаясь домой, я шел и не переставая думал об этой женщине, о ее непередаваемом и непонятном всему миру материнском сиротстве. И еще вспоминал, как уже более четверти века назад мы с женой и нашей полуторагодовалой дочкой попытались переехать из Подмосковья назад ко мне на родину в Белоруссию.

Поскольку в свое время я закончил сельхозинститут, то и место стал искать в каком-нибудь хозяйстве, тем более что специалистам полагается жилье.

Со временем найдя подходящую вакансию, решил, что перебираться будем именно сюда. В конце лета, а тогда на дворе стоял май, в совхозе должны были сдавать жилой многоквартирный дом, в нем нам предложили просторную трехкомнатную квартиру.

Пора было устраиваться и начинать работать. Временно нас разместили на постой в частном доме с удобствами во дворе.

Мы с женой нашу малышку оставили в Гродно на попечение бабушки, а сами уехали в деревню.

Мне нравилось хозяйство и люди, жившие в том селе, однако всего через десять дней мы снялись с нового места и вернулись назад в Россию.

Каждый вечер жена бегала к соседям звонить в город. Сперва она говорила с бабушкой, а потом просила позвать малышку. Девочка дышала в трубку, мама слушала ее дыхание и беззвучно плакала.

Потом она возвращалась домой, мы ужинали и ложились спать. В постели она сразу отворачивалась к стенке и засыпала. Однажды, проснувшись ночью, я понял, что она плачет. Чтобы не разбудить меня, зарывшись лицом в подушку, она плакала, не издавая ни единого звука. Следующей ночью, сделав вид, что я уже сплю, лежал и прислушивался к моей половинке. Прошло всего несколько минут, и я снова услышал ее плач.

Утром, проснувшись, мы встали, и я сказал:

— Все, возвращаемся назад.

До сих пор перед глазами стоит эта картина. Мы уже в Гродно. Открываем дверь и входим в квартиру. На кухне за столом сидит маленькая девочка. В ручонке у нее блинчик или кусочек хлеба, я уже не помню. Она слышит, что кто-то вошел, поворачивается и смотрит в нашу сторону.

Пока нас не было, бабушка постригла внучке челочку, личико открылось, и я увидел ее совсем по-другому. Так выглядят люди, перенесшие тяжелую болезнь. Во время болезни их остригли. Теперь они уже пошли на поправку, а волосики еще только начали отрастать.

Тоскующие глаза глядят равнодушно. Десять дней ей обещали, что мама придет вот сейчас, с минуты на минуту. Дитя ждет, а мама все не приходит. Поначалу при любом шуме в прихожей она бежала к входной двери посмотреть на маму.

Всякий раз разочарование, и это не мама. Ее все нет и нет. Девочка больше не верит, перестает надеяться и смиряется с одиночеством.

Она еще по привычке поворачивает головку посмотреть, что там за шум, видит нас и выдыхает:

— Мама!

И тянет ручки в нашу сторону.

Бабушка в этот момент разве что не кричит:

— Ну вот, я же тебе говорила, сегодня мама обязательно приедет, а ты не верила!

А мама, позабыв обо всем на свете, бежит к своему ребенку. Хватает ее со стула, прижимает к себе и покрывает множеством поцелуев. С тех пор прошло без малого тридцать лет, и до сих пор они неразлучны.

Этот взгляд осиротевших младенческих глаз не спутаешь ни с каким другим. Если не сталкиваешься с ним вынужденно по работе где-нибудь в детском доме или полицейском детоприемнике и если он не стал для тебя привычным уже фоном бытия, то, увидев его однажды, не забудешь уже никогда.

Вскоре после Крещения приехав на пару дней в Петербург, я остановился в доме у своего друга. Человека уже немолодого и в то же время папы совсем еще маленькой и тоже полуторагодовалой крошки. Последний раз я видел ее прошлым летом, еще совсем младенчиком.