У меня была круглая дата, и друзья устроили мне такой подарок, предложив побывать в Петербурге. Мой друг таскал меня по разным местам, в Питере есть на что посмотреть, а девочка вместе с мамой, ее зовут Анна, постоянно находились дома.

Помню, я ему даже посетовал:

— Прости, мне показалось, будто ты совсем не помогаешь супруге.

Тот, парируя упрек, утверждал, что его дело — зарабатывать деньги.

— Батюшка, извини, но обязанность мужика — содержать и кормить свою семью. А детьми традиционно занимается женщина. Нет, конечно, иногда пойти покатать коляску с ребенком, дать маме постирать и приготовить обед я согласен. А так, мой друг, не мужское это дело.

Из города на Неве я уезжал с осадком в душе.

Однажды поздним ноябрьским вечером друг неожиданно позвонил мне из Питера. Я не слышал и пропустил его звонок, но, увидев номер на телефоне, забеспокоился. Обычно мы с ним переписываемся в сети, а созваниваемся только при острой необходимости.

— Анна заболела. Очень тяжело, а главное, неожиданно. Долго кашляла, потом пошла проверяться, оказалось туберкулез. — И тут же начинает меня успокаивать: — Слава Богу, болезнь выявлена на ранней стадии, и ей обязательно помогут, но малышка на несколько месяцев остается без мамы. Я что звоню… пожалуйста, батюшка, поддержите нас молитвой.

Маму изолировали и положили в больницу, а девочка осталась на попечении папы и старшего брата. В феврале у меня как раз выдалась оказия, и я все на те же пару суток заскочил по делам в Петербург.

К этому времени мои друзья по рождению второго ребенка, воспользовавшись положенным материнским капиталом, успели перебраться из Ленинграда в Петербург. Это они сами так говорят, то есть из района, построенного в конце семидесятых годов нашего советского времени, они переехали и оказались в середине девятнадцатого века.

Друг меня встретил и, пока мы шли пешком до его «нового» дома, не уставая, рассказывал:

— Вот здесь были конюшни лейб-гвардии такого-то полка, на этой улице торговали тем-то, потому она так и называется. Отсюда, если смотреть прямо, виден купол Исаакия, а вон там, видишь, — это Владимирский собор.

Мы подошли к старинному дому, вход во двор которого преграждала закрытая металлическая решетка. Затем мы поднимались на третий этаж по довольно узкой лестнице их дома, а вернее, бывшего флигеля. Пока мы поднимались наверх, я прослушал лекцию о кованых перилах, распространенных именно в те времена.

— Обрати внимание, это ковка. Все детали собраны на заклепках. Помнишь, мы были в доме, где жил отец Иоанн Кронштадтский? Там точно такая же узкая лестница и кованые перила.

Открываем входную дверь. Я удивился, что между дверьми, наружной входной и внутренней, такое большое расстояние.

— Это все потому, что раньше возле каждой квартиры устанавливался здоровенный ларь для дров. Квартиры-то отапливались дровами. Ты давай дальше проходи. Обрати внимание на эти потолки. Смотри, вон там, в углу, знаешь что это за лепнина? Не знаешь! — ликует мой приятель. Мне кажется, он «повернут» на Петербурге. — Сейчас я тебе расскажу.

В этот момент, вместо того чтобы любоваться пожелтевшей от времени лепниной, я заглянул на кухню и, как тогда, четверть века назад, увидел сидящую за столом маленькую девочку с голубыми, широко открытыми сиротскими глазами.

Все тот же взгляд. Я немедленно вспомнил этот взгляд. Который, один раз увидев, ты уже не забудешь никогда. Взгляд ожидающий и тревожный.

И вдруг она улыбнулась. Она смотрела на меня и улыбалась.

Шестнадцать лет подряд почти каждую неделю я крещу маленьких человечков и знаю, как ведут себя нормальные полуторагодовалые младенцы. Как правило, завидев меня, они орут словно резаные. Да что там чужие дети! В этом возрасте мои собственные внучки, встречая дедушку, порой так кричали, что у меня до сих пор стоит в ушах этот крик.

А эта кроха смотрит на меня и улыбается, только взгляд от этого не перестает быть сиротским. Словно подброшенный в подъезд маленький беспризорный котенок, в каждом человеке она видит того, кто заменит ей маму.

Вечером я позвонил Анне в больницу.

— Раньше я хоть на часок могла отлучиться из клиники, примчаться домой и посмотреть на свою малышку, прижаться к ней. Сейчас у нас карантин в связи с эпидемией гриппа. Целый месяц никого не пускают и не выпускают. Этот месяц тянется, словно это не месяц, а год или даже целых десять лет одиночного заключения. У меня неплохие анализы. Есть надежда, что скоро переведут на амбулаторное лечение, тогда мы снова будем с ней вместе.

Я держал трубку и, вслушиваясь в голос Анны, где-то там, глубоко внутри себя, снова ощутил сиротство. Сиротство мамы, вынужденно разлученной со своим младенцем. И мысль: «А как же Бог?! Как страдает осиротевший Бог, подаривший жизнь человеку! Каково это — любить совершенной любовью свое собственное творение и не находить в нем ответа».

Опять вспомнил, как по ночам, уткнувшись лицом в подушку, рядом со мной, страдая от одиночества, плакала мама, оставшаяся без своего младенца. Вспомнил и сам едва не разревелся. Тут же себя и одернул: «Ты думаешь смешно, ты думаешь по-человечески. Совершенный Бог не может испытывать чувство сиротства».

Согласен, Он вне времени, вне расставаний и вне встреч. Потом открываю Евангелие и всякий раз, читая притчу о блудном сыне, вижу старика, бегущего навстречу своему неразумному сыну, представляю, как он днями напролет стоит и с надеждой смотрит в окно. Где ты, сын мой? А его все нет и нет.

Да, Он бесконечно выше и могущественнее любого из нас. Он вечен и вездесущ. Только мне безумно жаль этого старика из евангельской притчи. И снова глаза на мокром месте.

Возвращаясь назад в Москву и прощаясь с моим товарищем, я подумал, что когда-то он обязательно вспомнит эти бесконечно долгие месяцы, когда он так неожиданно для себя стал для своей дочечки одновременно и папой и мамой. Эти трудные месяцы их отношений будут вспоминаться им как самые драгоценные.

Он и раньше говорил, что любит свою малышку. Несомненно, он и тогда ее очень любил, но больше такой теоретической любовью. Сейчас я видел, как заправски мой друг одевает и раздевает ребенка, стирает одежду, готовит еду, сажает дитя к себе на коленки и кормит ее из ложечки. Он научился разбираться во всех этих многочисленных йогуртах и творожках, агушах и актимелях и даже может подсказать, в какой магазин лучше бежать за свежим молоком и фермерским мясом.

Наверно, по-другому не бывает. Господь каждому, кого любит, предлагает необходимый ему опыт, после которого близкие и любимые становятся еще во много крат ближе и много любимее. Потому что цену имеет только то, что по-настоящему выстрадано.

Последний раз, когда приезжал домой в Гродно навестить родителей, мама сделала мне подарок. Она достала из серванта и подала мне маленький пакетик. Что-то завернутое в старую газету еще советских времен. Я развернул газету и увидел светлые прядки волос.

— Помнишь, много лет назад вы оставили у меня свою девочку, а сами уехали устраиваться на новое место работы? Я обратила внимание, что волосики у ребенка сильно отросли и мешали глазкам. И постригла ей челку. Срезанные волосы решила не выкидывать, сохранила. Хотела вам отдать, но забыла. Недавно перебирала старые фотографии и вот нашла. Совершенно случайно. Возьми, покажешь своим девчонкам.

Я всматривался в эти светлые волосики. Видно, что это именно детские прядки. Сейчас у нее волосы другие, жесткие и темные, а эти совсем еще детские. Перебирая их кончиками пальцев, я словно перебирал ими свои давно прошедшие годы. Подумалось: а что, если они еще сохранили свой запах, тот далекий запах детства? Понюхал, но волосы пахли газетной краской.

Вернувшись из отпуска, я показал находку матушке.

— Смотри, что нашла моя мама. Эта та самая челка. Наша дочка тогда была еще совсем-совсем маленькой. Представляешь, сохранились, а им без малого уже тридцать лет. Только пахнут они не маленькой девочкой, а типографским свинцом.