В детском доме ящики с драгоценным содержимым сложили внизу под лестницей, и целых два месяца детдомовский народец наслаждался мягким хлебом с «кетчумазом» и обильно нарезанным в него укропом.

А вот эти дядя с тетей идут к Татьяне Алексеевне. За Лешей приехали. Они в Москве живут, а Леша здесь, у нас в детдоме. Однажды они его уже усыновляли. Долго выбирали, а когда положили глаз на Лешку, то сперва брали его к себе на каникулы, в отпуск на море вместе ездили. Они даже специально новую квартиру купили с отдельной комнатой для Лехи.

Повезло ему. Новые папа и мама его очень любили. И комната у него была здоровская. Чего ему только не накупили, игрушки разные интересные, велосипед, доску с колесиками. Нет, хорошо, счастлив был Леха.

Прошел еще год, и Лешу вернули назад. Я их видел. Они шли в кабинет к Татьяне Алексеевне и плакали все втроем. Сначала все шло нормально, а потом с Лешей что-то случилось. Словно в него кто-то вселился. Сперва он кричал на своих приемных родителей, потом стал драться и бросаться в них ножами. Его водили по разным врачам, привозили сюда к Татьяне Алексеевне посоветоваться, что делать, чтобы Леша снова стал нормальным.

Татьяна Алексеевна его спрашивает:

— Дружочек, что с тобой? Папа и мама тебя обижают?

— Нет, — вздыхает Леша, — меня никто не обижает. Они меня любят.

— А ты? Ты их любишь?

— Да.

— Почему же тогда бросаешься ножами?

— Не знаю…

Ничего у них не получилось. Пришлось Лешу сдавать обратно. Сдать сдали, а любить не перестают. Приезжают и идут с ним гулять по городу, в «Макдоналдс» водят.

Лешину фотку снова вывесили на сайте усыновления, но теперь уже никто не соглашается его усыновлять. Узнают про то, как он бросался ножами, и отказываются.

А меня никто не берет. Наверно, потому, что я некрасивый. У меня уши оттопыренные и нос картошкой. Однажды я слышал, как Татьяна Алексеевна рассказывала одной нашей воспитательнице, что ей звонила одна очень большая начальница и требовала выдать ей «хорошего» ребенка.

— Как будто «хороших» детей мы здесь, словно дефицитный товар, под прилавком прячем. Какие есть. Все больше страдающие и больные.

Я подумал, значит, я тоже «страдающий», ведь меня никто так и не выбрал.

Когда к Леше приезжают его папа и мама, они привозят плитки шоколада и оставляют их в кабинете у Татьяны Алексеевны. Сейчас Роска узнает, что приехали Лешины родители, и прибежит за шоколадкой. Она ужасная сластена.

А вот и она, легка на помине. Ого, вот это шоколадина! Нет, все-таки мне больше нравится ролтон. Татьяна Алексеевна ругается, конечно, потому что из-за ролтона остаются нетронутыми молочная каша и запеканка.

Благодетели купили для нашего детского дома большую, просторную квартиру. В ней живут мальчики из выпускного класса. У них там все по-настоящему. Сами себе готовят, убираются в квартире, стирают в стиральной машинке. На еду им выделяются деньги, и они ходят в магазин за продуктами. Оставшись одни, поначалу они отъедаются ролтоном, затем переходят на яйца, закупая их ячейками, и, только наевшись до отвала, начинают учиться готовить себе реальную еду.

Татьяна Алексеевна рассказывает, что готовят ребята очень хорошо, и первые блюда, и вторые. Умеют жарить мясо, печь блины. Зайдет она к ним в гости, а те радуются ее приходу и зовут за стол.

— Покушайте с нами, Татьяна Алексеевна, мы старались.

Та ест и нахваливает:

— Вот ведь кому-то повезет с такими рукодельными мужьями.

Когда благодетели купили для детского дома эту квартиру, муж Татьяны Алексеевны стал ругаться и даже хотел продавать их собственную квартиру и переезжать в другое место. Дело в том, что их квартира оказалась рядом с детдомовской, стенка в стенку.

— Я все понимаю, я все терплю, — возмущался Павел Сергеевич, — когда ты сутками пропадаешь у себя на работе. Но когда детский дом сам пришел ко мне домой, да еще и на одну со мной лестничную площадку, простите, Татьяна Алексеевна, но это уже перебор!

Потом ничего, познакомился с ребятами, успокоился. Теперь и сам к ним чуть ли не каждый день заходит. С техникой учит обращаться, розетки чинить.

Ремонт вот в квартире решили собственными силами проводить под руководством дяди Паши. Татьяна Алексеевна смеется: кто теперь в их семье больше в детском доме пропадает?

Спустя месяц после случившегося в детдоме разговора у отца Георгия привычно зазвонил телефон, и все тот же прерывающийся от волнения детский голос радостно прокричал:

— Батюшка! Батюшка! Радость-то какая! Представляете, у нашей Роски отец нашелся. Живет далеко, аж в Казани, и хочет к нам приехать. Наверно, он ее к себе домой в Казань заберет. Вот было бы здорово. Своя семья.

Я еще вот о чем подумал: если даже Роску в семью возьмут, может, и я кому-нибудь приглянусь? Конечно, я понимаю, уши у меня оттопыренные и нос картошкой… И все-таки вдруг и мне повезет? А? Батюшка?

Батюшка улыбается. Слава Богу, жизнь продолжается.

— Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» я, батюшка, получила, будучи двенадцати лет от роду. А трудиться начала вообще с восьми лет. Мама как слегла в 1942 году, так, почитай, до Победы и не вставала, а нас у нее было трое.

И в памяти моей осталось от того времени неистребимое чувство голода. Есть хотелось всегда. И не только нам. Сейчас если говорят о голоде, то принято вспоминать блокаду Ленинграда. В войну наша семья жила в Нижегородской области, да только из всех троих детей выжила я одна. Шестилетний Коленька, тот сразу, как мама слегла, ослабел. Молча ляжет и лежит. Однажды утром мальчик вовсе не проснулся.

Мама встанет, пытается чем-нибудь нас накормить, а чем? Другие хозяйки, те в лес пойдут, хоть что-нибудь, да принесут. А у нас мама болеет. Жалела я ее, сил нет, как жалела. Она прежде в колхозе работала, так я вместо нее работать пошла. Потому я весь сельский труд знаю. У меня до сих пор бумага дома лежит. С весны по осень 1942 года я, восьмилетний ребенок, заработала шестьдесят шесть трудодней. Только это не помогло спасти мою старшую сестру. Она тоже слегла от недоедания и пролежала вместе с мамой полтора года.

Мне приходилось ухаживать за ними обеими. Наконец в 1944 году умерла моя сестра, она была старше меня на два с половиной года. Помню ее последние слова:

«Мама, это хорошо, теперь тебе станет легче».

Я тебе, батюшка, страшное скажу. Раньше никому об этом не говорила. У нас в деревне, и не только у нас, дети не выдерживали и от такой жизни порою накладывали на себя руки.

Еще в мамины обязанности входило передавать в район сводку. У нас в деревне телефона не было, а в соседнем большом селе связь была. Вот раз в три дня я получала исписанный цифрами листок бумаги и шла пять километров через лес в соседнее село.

Мне в пальтишко с левой стороны пришили внутренний карман, и когда я получала сводку, то прятала ее в этот карман и шла. Всякий раз председатель, что передавал мне сводку, напоминал: «Вот, Шура, вручаю тебе секретный документ. С этой минуты ты, что тот боец на фронте, отвечаешь за его сохранность головой. Не смотри, что мы в тылу, враг никогда не дремлет. Так что, Александра, предупреждаю, за утрату документа ответишь по всем законам военного времени».

Ой, батюшка, — вздыхает Александра Серафимовна, — представь. Я, голодный восьмилетний ребенок, одна зимой иду через лес, туда пять километров и пять километров обратно. Иду, а волки воют. Во время войны их в наших местах расплодилось тьма-тьмущая. Еще мне всякий раз предстояло проходить через кладбище туда, а потом и обратно. Волки, покойники, шпионы, что хотят отобрать у меня секретный документ…

Мама меня учила: «Ты, дочка, главное, ничего не бойся. Если страшно станет, молись и крестись, обязательно крестись, да почаще. И мы с твоей сестрой за тебя молиться будем». Перекрестит и заплачет. «Возвращайся, деточка, на тебя одну у нас вся надежда. Теперь ты наша кормилица».