Когда в дивизию пришел запрос с просьбой характеризовать моего отца на предмет выдвижения его на указанную должность, Снегирев в ответ составил настолько разгромную бумагу, что даже орден вынуждены были отослать обратно в Монголию. Понятно, что все это было сделано тайно, папа ни о чем не догадывался.

Годы прошли, они встретились на поминках. Снегирев отозвал отца в сторону и сказал:

— Илья, я должен перед тобою повиниться. Когда-то давно я совершил в отношении тебя большую подлость. — И он рассказал, как втайне от всех лично подготовил порочащую отца бумагу. — Прости меня, я тебе позавидовал и ношу теперь на душе этот камень.

Мой отец, человек по природе незлопамятный, скорее даже сочувствуя своему бывшему командиру, ответил:

— Бог тебе судья, Николай, а я на тебя зла не держу.

И, чокнувшись рюмками, они выпили в знак примирения.

Вот об этом разговоре со своим бывшим гонителем и последующем с ним примирении отец по простоте душевной и поделился с супругой, о чем, судя по маминой реакции, скорее всего, потом очень пожалел.

Конечно, мама не преминула пожаловаться мне на отца и рассказала об их разговоре со Снегиревым:

— Нельзя до такой степени быть бесхребетным, сынок, тебя унижают, над тобой смеются, а ты продолжаешь здороваться с этими негодяями. Ладно, я еще могу понять, если ты зависишь от своего врага, а сейчас-то уже все на пенсии, никто никому ничего не должен.

И ведь сам же, мерзавец, сознался в своей подлости. Возьми и плюнь ему в рожу, ну, хоть один только раз, за все, за все эти годы унижений. Так еще и чокается, как ни в чем не бывало.

Спустя время я выбрал подходящий момент и все-таки поинтересовался у папы, почему он простил своего врага.

— Я никогда не считал его врагом, — ответил отец. — Снегирев прошел войну, у него грудь в орденах, он не может быть мне врагом. Подлость, которую он совершил, пускай остается его проблемой, а я прощаю и судить его не хочу. Время вспять не повернешь и изменить ничего не изменишь. Злиться на человека, ненавидеть его, даже если он и виноват, бессмысленно. Бог с ним, да и потом, может, он действительно раскаялся. Я его не прощу, а он завтра возьмет и умрет, тогда его зло что же, останется со мной?

Батя словно в воду глядел, на самом деле вскоре Снегирев умер.

В эти же дни тяжело заболел мой шестилетний племянник. Неудачно упав с дерева, мальчик ударился ногой, а через несколько дней место удара воспалилось. Помню, как поздно вечером к нам приехала скорая помощь. Горящего огнем ребенка увозили в больницу, а от соседей на весь коридор неслось зажигательное: «Каляровы ярмарки». Утром следующего дня ему сделали операцию, и в жизнь нашей семьи прочно и на много лет пришло до того неведомое и такое страшное слово: «остеомиелит».

Прежде я никого в больницах не навещал, а теперь пришлось. Как сейчас, помню эти бесконечные больничные переходы, отделение хирургии, и я с неизменными баночками с едой. Открываю дверь в детскую палату, наш мальчик лежит на кровати у окошка. У него тоненькие ручки и бледное, изможденное личико. Малыш ест мало и плохо.

— Серега, — спрашиваю его, — может, ты чего хочешь?

И всегда одна неизменная просьба:

— Саша, почеши мне ножку между пальчиками.

Его нога от колена и ниже в большой неудобной гипсовой повязке, и мальчик не может дотянуться до пальчиков.

Но через месяц его уже привозят домой, он на костылях прыгает по двору и даже умудряется гонять с мальчишками в футбол. Мы его возим в поликлинику, где всякий раз хирург при помощи большого шприца отсасывает кровь и гной из свища в ноге. Не знаю, сколько бы все это продолжалось, если бы однажды мою маму не остановила медсестра из хирургического отделения и не спросила:

— Вам что, вашего ребенка совсем не жалко? Вы понимаете, еще немного — и мальчику просто ампутируют ногу, и это в лучшем случае. Я чужой человек, но и у меня сердце кровью обливается, а вам словно все равно.

Мама в ужасе:

— Что же нам делать?!

— Как что? — передразнивает та. — Послушайте, вы же не дети, давно бы пора догадаться. — И подсказывает адрес товарища, от которого зависело дальнейшее лечение нашего мальчика.

После общения с нужным человечком нашего Сережку направили на лечение в костно-туберкулезный санаторий города Волковыска.

Волковыск — уютный районный городок, когда-то здесь располагался штаб 2-й армии генерала Багратиона. Недавно проезжая по его улицам, сегодня таким ухоженным и красивым, вспоминал Волковыск, каким он был более тридцати лет назад. Уже и не вспомню дорогу к санаторию, а тогда я мог пройти по ней с закрытыми глазами. Почти два года каждые выходные кто-то из нас садился в поезд и ехал сюда за сотню километров от дома.

Помню деревянные больничные корпуса, одни похожие на дачи, а другие — на длинные арестантские бараки. Маленькие домики предназначались для детей, а большие — для взрослых. Сколько же там народу лечилось! И почти все или на костылях, или в инвалидных колясках.

Наш Сережа снова лежал у окна. Тогда не было таких современных красивых окошек со стеклопакетами. Окно, рядом с которым находилась его кроватка, допотопное и множество раз перекрашенное.

Рама странной конструкции делила окошко на множество маленьких стеклышек, поэтому смотреть в него было неудобно. Но мордашка шестилетнего мальчика вполне умещалась в этом маленьком стеклышке, и когда я подходил к его домику, он меня уже ждал, и я видел, сколько радости приносил ему каждый мой приезд. Для него угадать, кто приедет в очередной раз, превращалось в некое подобие игры, иногда он даже кричал:

— Я выиграл, выиграл, я знал, что ты приедешь! — это значило, он угадал.

К середине семидесятых наступало время тотального дефицита и что-то достать становилось все проблематичнее, а едешь к больному лежачему ребенку и хочется привезти что-нибудь вкусненькое. Вот и ищешь всю неделю это самое вкусненькое и покупаешь его втридорога. Но это все ерунда. Ради любимого человечка можно побегать и поискать, тем более что ему нужно-то было всего чуть-чуть.

Правда, была одна трудность, для меня, во всяком случае. Это их лечащий врач. Не помню уже ни его имени, ни даже его врачебной специализации, запомнилась только его улыбка. Добрая, ласковая улыбка бесконечно любящего тебя человека, и не только любящего, но и стремящегося тебе всячески угодить. В выходные дни, то есть когда шел основной поток посетителей, врач всегда стоял на одном и том же месте и встречал приезжающих. И я знал, что все ему что-то обязательно давали.

Если ехали из деревень, то везли сумки деревенских продуктов, а городские, как правило, деньги, дорогие коньяки или вина. Сестра специально ездила в Москву и через родственников закупала в Елисеевском гастрономе для доктора коньяк, который он обычно предпочитал.

Давали ему все, только я, тогда еще школьник, воспитанный на ярких положительных примерах, никак не мог перешагнуть через себя и сунуть человеку взятку. Не потому, что мне было жалко, я еще не зарабатывал, а не мог, и все тут. Почему-то представлялось, что врач, человек самой гуманной на свете профессии, не сможет взять подачку от мальчика и даже обидится. Ведь это ужасно, обидеть такого милого человека.

Потому когда я первый раз в одиночку приехал навестить моего Сережку, то только поздоровался с доктором и прошел в их домик. Врач был сама любезность, он проследовал за мной в палату, рассказывал о лечении, показывал, какие у ребенка чистые простыни, и просил обратить внимание на то, что и дитя ухожено. Я только кивал головой и, словно попугай, все время повторял:

— Спасибо, доктор.

Зато в следующий мой приезд врач не пошел за мной в палату, но я и без него увидел, что мой мальчик лежит на грязной простыне, продукты, которые привозили ему в прошлый раз, почему-то не поместились в общем холодильнике, они испортились, и их пришлось выбросить.

— Саша, а меня не помыли, всех ребят мыли, а меня нет, — поделился со мной малыш.