И главное, ребенку больше не давали лекарств и перестали делать необходимые процедуры. Я, с ужасом представив, что Сережка еще целую неделю не будет получать необходимого лечения, выбежал из палаты.

— Доктор, доктор, простите, я все понял и в следующий раз обязательно привезу. Только, пожалуйста, не прекращайте лечения.

Врач, изменившись в лице, с настороженным видом произнес:

— Не волнуйтесь, юноша, скорее всего, произошло какое-то недоразумение, я обязательно разберусь, и все немедленно исправим.

В моем присутствии ребенку перестелили постель, а уже после того, как я уехал, мальчика помыли и впервые за неделю он стал получать лекарства.

На следующий год в один из теплых весенних дней мы с Сережей прогуливаемся по дорожкам санатория. Мальчик передвигается на костылях, поэтому мы идем очень медленно. Мимо проходит кто-то незнакомый, почему-то он останавливается рядом с нами и указывает в сторону одного из колясочников:

— Этот человек управлял автомобилем, в котором разбился генерал Беда.

Будто он в курсе, что это имя в нашей семье, особенно в последние месяцы, произносили с особым уважением, а я так просто благоговел перед ним. Еще бы, летчик-штурмовик, на фронте с 1942 года, в 25 лет майор — дважды Герой Советского Союза. 214 боевых вылетов, это при том, что основная масса штурмовиков погибала во время первых же вылетов. Леонид Игнатьевич командовал авиацией Белорусского военного округа и однажды выручил моего отца в очень сложной для него ситуации.

Дело обстояло приблизительно так: папа подал рапорт с просьбой об увольнении, а командование, имея под рукой такого деятельного, работоспособного человека, не хотело его отпускать и решило назначить его на более высокую должность, позволяющую значительно продлить срок его службы. Помню, как отец жаловался:

— Я устал работать за всех, и надолго меня не хватит.

Но папа состоял в партии, и за отказ идти на должность с повышением на него завели персональное дело, которое и должно было рассматриваться на партийной комиссии Белорусского военного округа. На таком уровне с людьми особенно не церемонились, человека могли просто исключить из партии, лишив заслуженной пенсии. Единственный, кто заступился тогда за отца и дал ему прекрасную характеристику, и был генерал-лейтенант Беда. Папа смог уволиться с максимально возможной пенсией, что позволило нам не беспокоиться о куске хлеба.

И такое несчастье! В конце декабря 1976 года руководство Белоруссии во главе с Машеровым провожало из Белой Вежи Рауля Кастро, который вместе с семьей отдыхал в наших местах. А потом, возвращаясь по дороге на Брест, машина, в которой ехал генерал, попала в катастрофу. Кстати, через четыре года в автомобильной катастрофе погибнет и тогдашний руководитель Беларуси Петр Миронович Машеров.

Сохранилось воспоминание, что в день аварии Беда, человек обычно веселый, разговорчивый, молчал и ни с кем в разговоры не вступал. Когда его кто-то спросил, не заболел ли он, Леонид Игнатьевич ответил, что с самого утра у него почему-то очень нехорошо на душе.

Человек, который действительно 214 раз смотрел смерти не просто в лицо, а заглядывал в самые ее пустые глазницы, в то утро предчувствовал свою скорую гибель. Погода стояла отвратительная. Самолет с высоким кубинским гостем, чудом взлетев, взял курс на Ташкент. А когда Машеров предложил им самим лететь в Минск на втором самолете, генерал резко воспротивился и не разрешил лететь никому. Отправились на автомобилях, и Беда погиб.

В следующий раз, кроме обычных гостинцев, которые я вез Сережке, в моей сумке лежало и изумительной красоты яблоко. Наш малыш их очень любил, и когда сестре кто-то подарил такое замечательное яблоко, было решено обязательно отвезти его ребенку.

Когда я уже шел по дорожке санатория, то лоб в лоб столкнулся с бывшим водителем генерала Беды. Он сидел в коляске, и какая-то женщина медленно толкала ее перед собой. Было видно, что человек очень слаб, даже сидит с большим трудом.

Смотрю на него, а у меня перед глазами отец. Я помню его в те тяжелые для нас дни перед заседанием партийной комиссии. И такое чувство благодарности вспыхнуло во мне к покойному генералу, что немедленно захотелось сделать что-то очень хорошее если не ему самому, так хотя бы его водителю. В этот момент, машинально поправляя висящую на моем плече сумку, я нащупал то замечательное яблоко. Угостить бы им водителя, но ведь я вез его для мальчика, и даже представлял, как обрадуется ему Сережка. И не решился, и прошел мимо.

А вернувшись потом домой, все никак не мог забыть эту встречу и то, как не проявил к человеку любовь. Думаю, ладно, в следующий раз специально съезжу на рынок, найду такое же яблоко и обязательно отвезу его бывшему водителю генерала.

Но снова выбраться в Волковыск мне удалось только через несколько недель. В тот раз, возвращаясь из детской палаты, специально ходил искать того человека. Но не нашел. Оказалось, что больному стало хуже и его увезли обратно в Минск. Не успел, хотел, а не успел. Добрые дела, как, впрочем, и все остальное, делать нужно вовремя.

Я так расстроился, что даже не подумал отдать яблоко кому-нибудь другому. Возвращаюсь домой, трясусь в полупустом вагоне дизеля и читаю книжку. Яблоко лежит у меня в сумке, а съесть его самому нет никакого желания. На одной из остановок напротив меня садится молодой и не совсем трезвый парень. На его лице и руках виднеются следы недавних, но уже заживающих ран. Он достает начатую бутылку пива и, понемногу отпивая из горлышка, молча смотрит в окно. А потом, словно сомневаясь, делать ему это или нет, обращается ко мне:

— Слушай, парень, посмотрел на тебя, и мысль почему-то пришла с тобой посоветоваться. Вот как ты скажешь, так и поступлю. Понимаешь, я ее люблю, еще до армии с ней дружили. Она меня ждала, потом мы поженились. Нужно деньги на семью зарабатывать, я и пристал к бригаде, что занимается ремонтом и покраской труб для котельных. Работа разъездная, дома бывал редко.

В общем, согрешила она, понимаешь. Каялась потом, плакала, а я никак не могу ее простить. Во время работы лопнул страховочный ремень, чудом не разбился. Вишу на веревке, а меня ветром раскачивает и бьет об стенку. Так, поверишь, она от меня в палате, пока я в себя не пришел, ни на шаг не отходила, это потом я ее прогнал. А сейчас из больницы вышел и думаю: что же мне дальше делать? Простить ее или окончательно уйти? Знаешь, парень, вот как ты скажешь, так я и поступлю. — И смотрит напряженно, что я ему скажу.

А что я ему скажу? Ведь у меня еще совсем никакого жизненного опыта. Что же ему ответить? А что бы ему сказал мой отец? И тут в памяти всплывает тот их разговор с его бывшим командиром на поминках сослуживца, и словно это не я, а мой отец говорит:

— Прости ее и помиритесь. — В этот момент моя рука нащупала яблоко. — Делай это, не откладывая, чтобы не опоздать.

В Гродно, уже выходя из вагона, достаю из сумки яблоко и протягиваю его попутчику:

— Вот, это вам на двоих от меня, и начинайте все с начала.

Глядя на яблоко, он улыбается:

— С самого начала? Как Адам и Ева?

Как представлю, сколько с тех пор воды утекло, страшно становится. Кстати, мой отец пришел к вере и, несмотря на почтенный возраст, несколько раз в году отправляется в храм на Причастие, в том числе и неизменно на Пасху.

Недавно заезжал к родителям, копаюсь в старых книжках, и из одной выпадает маленький, пожелтевший от времени листок бумаги из тетрадки в клеточку. На нем детской рукой печатными буквами накарябаны несколько строк.

— Помилуй Бог, ведь это же Сережкино письмо, еще из санатория!

«Мама у меня плохо у меня нет друзей. Приезжай бабушка я плачу по тебе и по деду. Дед кажица в окне ты наверна помнеш меня. Бабушка ты не плачи по мне. Саша я тебя люблю ты приежай. Бабушка я люблю тебя а ты приежай».

Сережка уже не Сережка, а давно всеми уважаемый врач-хирург. Интересно, он берет с пациентов или нет? Хотя хирурги всегда брали. Ладно, только бы не вымогал.