И даже собственные руки, которые будто не находили себе места — то запаздывали, то били слишком резко, то вообще летели не туда.

Я пытался выместить злость. Вкладывал её в удары. В каждый замах.

Но её становилось только больше.

«Да пошёл ты!» — всплыла в голове фраза, брошенная Никой мне в спину утром.

Я сжал зубы так, что в висках отдало.

Сука…

Будь она мужиком, я бы въебал.

Но вместо этого я тогда, проглотив всё, что хотелось сказать, молча вылетел из квартиры, даже не оглянувшись.

— Воу, полегче! — раздался позади голос Сани, пробиваясь сквозь шум зала. — Она сейчас по швам разойдётся.

Я ударил грушу в последний раз — жёстко, с разворота, и поймал её руками, резко сжав, заставляя остановиться.

Груша ещё пару раз дёрнулась под моими ладонями и затихла.

Я повернул голову и посмотрел на друга.

— Чего тебе? — рыкнул я, даже не пытаясь скрыть раздражение.

Саня стоял рядом, слегка наклонившись, с этой своей вечной ехидной усмешкой, и вытирал пот со лба тыльной стороной ладони.

Он слез с ринга буквально пару минут назад, дыхание у него ещё было сбито, но выглядел он куда спокойнее меня.

— Да так, хотел спросить, что у тебя случилось, — ответил он, пожав плечами.

Бляяя…

Я снова сорвался.

Развернулся и с силой долбанул по груше, так что она резко дёрнулась и вернулась мне почти в лицо.

Я едва успел отвести голову, чувствуя, как воздух прошёлся по щеке.

Может, было бы даже лучше, если бы получил.

Хотя бы отвлёкся.

— Ничего не случилось! — сказал я, снова вбивая кулак в грушу. — По пизде просто всё пошло!

— С Никой опять поругался? — спросил Саня, уже внимательнее глядя на то, как я методично, почти с остервенением, наношу удары искусственному сопернику.

— Да мне кажется, что я только этим и занимаюсь!

Пятый месяц подряд…

Мы жили вместе почти пять месяцев.

В моей небольшой двушке.

В пространстве, которое раньше было только моим.

Я был чертовски счастлив, когда Ника сообщила мне о том, что остаётся…

Это произошло после нашей второй ночи в моей квартире.

Тогда она впервые увидела изменения вокруг.

Удивлённо осматривала комнаты, которые постепенно начали заполняться предметами интерьера и быта, которых раньше у меня просто не было.

Она осталась ночевать.

А утром не торопилась уезжать.

Мы долго лежали в постели, прижимаясь друг к другу, лениво целуясь, не говоря почти ни слова, потому что в этом и не было необходимости.

Потом Ника готовила завтрак.

Стояла на моей кухне.

В моей футболке.

Которая на ней выглядела так, что я просто зависал.

Я в тот день, как последний дурак, молчал.

Боялся спросить хоть что-то.

Боялся услышать ответ, который мне не понравится.

Боялся спугнуть этот момент.

Поэтому вечером, когда она так и не попросила отвезти её домой, я просто… предложил остаться ещё.

Максимально аккуратно.

— Эй! — возмутилась она тогда, повернувшись ко мне. — Я вообще-то и не собиралась уезжать.

— В смысле? — тупанул я, реально не сразу поняв.

— Ну, ты же хотел, чтобы я осталась жить у тебя… — она чуть смущённо улыбнулась. — Вот я и осталась.

— Серьёзно? — я обхватил её лицо ладонями, глядя в её зелёные глаза.

— Максимально! — засмеялась она. — Только я не знаю, как сказать об этом маме.

У меня тогда внутри стрельнуло так, что я на секунду реально испугался.

Своей реакции.

Своего счастья.

Я так этого хотел. Так ждал.

Что когда это наконец произошло — организм, кажется, решил, что это слишком.

Я быстро взял себя в руки.

— Беру твою маму на себя. — ответил я, прежде чем поцеловать её.

Я был пиздец какой счастливый, когда она полноценно переехала ко мне.

Когда её вещи начали появляться в моём полупустом шкафу, постепенно вытесняя мои и заполняя пространство почти полностью.

Когда полки в ванной начали трещать от обилия непонятных баночек, каждая из которых, по её словам, была «очень важной».

Когда она стала просыпаться и засыпать со мной. В одной постели. В моих объятиях.

А сейчас…

Сейчас я тоже был счастливый.

В те редкие моменты, когда мы не ругались и быт не начинал сжирать нас изнутри.

Иногда я ловил себя на мысли, что если бы мы остались просто друзьями и начали жить вместе, всё было бы куда проще.

Спокойнее.

Но потом я понимал, что дело вообще не в наших отношениях, а в нас самих.

Ника была чистоплотной. Аккуратной. Системной.

И я, привыкший жить в своём, мягко говоря, засратом пространстве, просто выхуел с того, что у меня начали пропадать вещи.

Сначала я даже подумал, что она страдает клептоманией.

Серьёзно.

Потому что вещи просто исчезали. А потом… находились. Чистыми. Аккуратно сложенными на полках шкафа.

Ключи от машины оказывались в выдвижном ящике в прихожей, а не там, где я их кинул.

Сначала я относился к этому с юмором.

Даже прикалывался.

Но пространство вокруг меня продолжало меняться.

Медленно. Неотвратимо.

И всё бы ничего, если бы это ограничилось сменой штор или мебели.

Но она, спустя пару месяцев совместной жизни, притащила в наш дом блохастого кота, которого подобрала по пути с университета.

Так вот, именно этот комок шерсти положил начало нашим конфликтам.

Хотя, если честно, дело было не в нём.

Он стал просто отправной точкой.

Сначала я придрался к тому, что кот начал драть обои.

Потом Ника припомнила мне брошенные после тренировки носки.

И, как говорится в простонародье, «слово за слово — хуем по столу» — наши небольшие, почти смешные сначала конфликты, начали разрастаться.

Пока не превратились в настоящие разборки.

С битьём посуды. С хлопаньем дверями.

Я выдохнул, выплывая из мыслей, как из густого, вязкого тумана. Взгляд медленно вернулся в реальность, сфокусировался, перестал расплываться.

Саня всё так же стоял рядом со мной, наблюдая за тем, как я выпускаю пар на грушу, уже не с прежней усмешкой, а скорее с интересом, будто пытался понять, где у меня сейчас предел.

— Ну, и что вы опять не поделили? — спросил он, чуть склонив голову набок.

— Всё. Просто всё! — сказал я, резко останавливаясь и сдёргивая с рук перчатки.

Мне нестерпимо хотелось пить. От активной тренировки я выгнал из себя не только дурь, но и жидкость в организме.

Пот ручьями стекал по моему лбу, скатывался по вискам, по шее и спине.