Я поморщилась.

— Сергей Викторович домогался меня, — сказала я. — Он зашёл в раздевалку, когда я была в душе, и говорил, что я должна переспать с ним, иначе не участвовать мне в чемпионате!

Последние слова я произнесла громко.

Водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида и покачал головой.

Оксана Петровна тяжело выдохнула.

— Почему ты не подошла ко мне? Почему не рассказала? Ты понимаешь, что скандала можно было избежать? — спросила она.

— Как?.. — воскликнула я. — Конфликт бы замяли, и он продолжил бы приставать к другим девочкам?! Не думаю, что такого «уважаемого судью» пнули бы под зад из федерации со скандалом!

Я чувствовала, как внутри поднимается злость.

Горячая. Жгучая.

— Никита избил его, и теперь находится под следствием! Я написала встречное заявление на Башкирёва! — продолжила я.

— Забери! Немедленно, Смирнова! Вернись и забери! Соревнования могут отменить из-за тебя!

— Ну уж нет! — выдохнула я, сжимая телефон. — Мой жених сидит сейчас в допросной за то, что заступился за меня, а я должна забрать заявление на того, кто на самом деле виноват?!

— На соревнованиях я тебя завтра не жду! — отрезала она и сбросила вызов.

Да и плевать.

Пусть хоть с чемпионата вычеркнут.

Я поступила так, как считала правильным.

Правда?

Такие люди, как мой тренер… похоже, и есть те, кто закрывает глаза.

Кто оправдывает насилие.

Кто винит жертву.

И мне это не подходит.

Глаза наполнились слезами.

Когда водитель, сочувствующе поглядывающий на меня всю дорогу, довёз меня до дома, я уже успела поплакать, успокоиться… и снова сорваться.

Глаза болели. Щипали.

Ноги не вели меня к подъезду. Не вели в квартиру. В ту квартиру, где нет Никиты.

Мне хотелось развернуться.

Уехать.

Исчезнуть.

Потому что дом без него вдруг стал просто коробкой.

Пустой. Холодной.

И неизвестно, когда он вернётся...

И всё это… из-за меня.

Я, всё же, зашла в квартиру.

Меня встретил кот.

Мягкий, пушистый, «пиздюк», как его называл Ник.

Он тёрся о мои ноги, пока я раздевалась, пока мыла руки, требовательно мяукал.

Он был голоден.

Я прошла на кухню… и остановилась, увидев на столе цветы.

Те самые, которые Никита привёз мне вечером.

У меня перехватило дыхание.

Если бы не я…

Он был бы сейчас рядом.

Может, мне правда стоило молчать?

Отказаться от соревнований.

Сделать вид, что ничего не произошло.

И пусть было бы как было?..

Насыпав коту корм и убрав пиццу в холодильник, я пошла в спальню.

Часы на стене показывали два часа ночи.

Я упала на кровать, и в тот же момент почувствовала, насколько она пустая без него.

Сейчас мы бы спали.

Ник прижимал бы меня к себе.

Я бы ворчала, крутилась, пыталась выбраться из его тяжёлых объятий.

А он бы только сильнее притягивал меня обратно.

Не отпуская ни на секунду.

Я схватила его подушку и вжалась в неё лицом.

Она всё ещё хранила его запах.

Тёплый. Родной.

Не заметив как, я заснула, сжавшись в комок.

Утром мне предстояло много дел…

Костяшки саднили так, будто кожу с них содрали наживую.

Тупая, ноющая боль пульсировала в руках, отдавая в запястья, поднимаясь выше, в предплечья.

Я сидел, уставившись перед собой, в серую стену, на которой кто-то когда-то пытался что-то нацарапать, но так и не довёл дело до конца.

В камере было тихо.

Настолько, что слышно было, как свистит собственное дыхание где-то в груди, как будто воздух проходил через меня с усилием, цепляясь за рёбра, за горло, за всё, что осталось внутри после того, как меня отпустило.

Потому что меня отпустило.

Резко.

Так же, как накрыло там, в зале.

Я опустил взгляд на свои руки.

Кровь уже подсохла. Потемнела. Забилась в трещины на коже, под ногти, въелась так, будто и не собиралась отмываться, и я провёл большим пальцем по костяшке, чувствуя, как кожа стянулась, как она не даёт нормально согнуть пальцы.

Чужая кровь.

И ни одной мысли о том, что этого не должно было быть.

Перед глазами, как назло, снова всплыло её лицо.

Не там, в квартире, когда она говорила.

Позже.

Когда я увидел её у входа.

Как она стояла.

Как смотрела на меня.

Испуганно.

Я стиснул зубы, опуская голову ниже, упираясь локтями в колени, и на секунду прикрыл глаза, потому что это было единственное, что я не мог просто принять и оставить.

Я не хотел, чтобы она боялась меня.

Никогда.

Всё остальное — похуй.

Пусть закрывают.

Пусть судят.

Пусть вешают на меня всё, что захотят.

Но не это.

Я медленно выдохнул, чувствуя, как внутри снова что-то сдвигается, но уже без той ярости, без того тупого, глухого желания ломать, которое накрыло меня там.

Осталось только понимание.

Я бы сделал это ещё раз.

Без раздумий.

Если бы снова увидел его рядом с ней.

Если бы снова услышал от неё то, что услышал сегодня.

Я бы не остановился.

Даже если бы знал, чем это закончится.

Я откинулся назад, упираясь затылком в холодную стену, чувствуя, как от неё тянет сыростью, и закрыл глаза на секунду, просто чтобы выровнять дыхание.

Теперь всё было по-другому.

Я это понимал.

Ника тоже это понимала.

И именно это сейчас сидело где-то под рёбрами, не давая нормально вдохнуть.

Она будет винить себя.

Уже винит.

Я видел это в её глазах.

Слышал в голосе.

И от этого становилось хуже.

Потому что это не она должна была с этим жить.

Не она должна была прокручивать в голове этот день.

Не она должна была думать о том, что будет дальше.

Я провёл ладонью по лицу, стирая с себя остатки засохшей крови, и усмехнулся.

Разберёмся.

Как-нибудь.

Главное, чтобы она была в порядке.

Всё остальное — переживётся.

Или нет.

Похуй.

Мне удалось уснуть под утро. Я не заметил, как провалился в сон. Но проспал, по всей видимости, не больше двух часов.

Потом меня разбудили громким стуком по решетке.

Это был все тот же опер, что привёл Нику ко мне в допросную.

— Соколов, на выход. — произнёс он.

Я поднял голову и увидел, что он не один. Рядом стоял ещё какой-то мужик. Лысый. Никаких кителей. Никаких погон.

Скорее всего, следователь.

Поднявшись с лавки, я вытянул перед собой руки, позволяя оперу надеть наручники.