Без вступлений. Без паузы. Сразу в лоб.

— Да… — выдохнула я.

В трубке повисла тишина.

А потом раздался резкий вдох.

— Ты понимаешь вообще, что происходит?! — голос мамы Никиты стал жёстче, выше. — Я включаю телевизор, а там мой сын в новостях!

Я прикрыла глаза.

— Я понимаю… — тихо сказала я.

— Нет, ты не понимаешь! — перебила она. — Он в СИЗО, Вероника! В СИЗО!

Слово прозвучало так, будто она сама до конца не верила, что его можно к нему применить.

Я сглотнула.

— Сегодня был суд…

— Я знаю, что был суд! — резко. — Мне не это нужно! Мне нужно понять, что он вообще там делает!

Каждое слово било. Жёстко. Без пауз.

— Он избил судью… — ответила я, чувствуя, как внутри всё снова сжимается.

— За что?

Я опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали.

— Из-за меня… — тихо сказала я.

— В каком смысле — из-за тебя? — теперь голос стал ниже.

— Он… — я запнулась. — Он приставал ко мне. В раздевалке. Говорил, что если я не…

Я не договорила. Не смогла. Слова застряли в горле.

— И ты рассказала об этом Никите? — спросила она.

— Да.

— И после этого он поехал и избил его?

Я закрыла глаза.

Перед глазами всплыло, как он уходил.

Резко. Молча.

— Да.

— Ты вообще понимаешь, что ты сделала? — произнесла она.

— Я не просила его этого делать…

— Но ты знала, какой он! — резко перебила она. — Ты знала, как он реагирует!

Я молчала.

Потому что…

Да.

Знала.

— Ты должна была думать! — продолжила женщина. — Должна была остановить его! Сказать кому угодно, но не ему!

Глаза защипало.

В горле стало тесно.

— Я не успела… — тихо сказала я.

— Не успела?! — короткий, жёсткий смешок. — А теперь он в СИЗО!

В груди сжалось так, что стало тяжело дышать.

— Он сделал это сам… — выдавила я. — Это его решение.

Секунда.

И голос на том конце стал ещё холоднее.

— Он сделал это из-за тебя, — отрезала она.

Я молчала.

Потому что спорить… не было сил.

И, возможно, не было смысла.

Несколько секунд мы обе молчали.

— Насколько всё серьёзно? — спросила тётя Аня наконец.

Голос стал ниже.

Собраннее.

— Пока… два месяца СИЗО, — ответила я. — Дальше следствие.

— Его могут посадить?

Я сглотнула.

— Да.

Я слышала, как она выдохнула.

— Он… — она на секунду запнулась. — Он сильно его избил?

— Да.

Я не стала смягчать.

— Господи… — произнесла женщина тихо, уже почти без злости. — Я приеду.

— Не нужно…

— Нужно, — перебила она. — Я хочу услышать всё лично. И посмотреть тебе в глаза.

У меня внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Хорошо… — тихо сказала я.

— Буду утром.

Она сбросила вызов, не прощаясь.

А я ещё несколько секунд держала телефон у уха, не двигаясь.

Потом медленно опустила его.

И только сейчас поняла, что дышу слишком быстро.

Слишком поверхностно.

Как будто не хватает воздуха.

Мои отношения с будущей свекровью испорчены.

И, похоже, уже без шансов всё вернуть обратно.​

Автозак трясло так, будто его специально гнали по каждой яме, которую только можно было найти по дороге, будто водитель принципиально не объезжал ни одной неровности, а наоборот — собирал их все, до последней.

Металл под задницей глухо отдавал в позвоночник, и на каждой кочке это ощущалось резким, неприятным толчком, от которого невольно сжимались зубы.

На меня смотрели перепуганными глазами осужденные, которые, стоило мне сесть в автомобиль, попытались было прессануть меня, накинуться словами, проверить, на что я вообще способен.

Конвоир, заметив их жалкие потуги, с усмешкой объявил, даже не пытаясь скрыть иронии в голосе:

— Вы в курсе, что едете с боксёром, осужденным по статье за умышленное причинение вреда здоровью? Он пока пристёгнут. А что будет с вами, если попадёте с ним в одну камеру?

Я усмехнулся, чуть повёл уголком губ, даже не поднимая взгляда.

Потому что обращать внимание на каких-то дебилоидов я не собирался, у меня и без них сейчас было достаточно проблем, чтобы тратить силы ещё и на это.

Я и так влип по самое «не хочу», по уши, глубже уже просто некуда.

Единственное, что меня волновало в данный момент — это Ника и наша с ней предстоящая свадьба.

Не следствие.

Не статья.

Не эти уроды вокруг.

А она.

Я должен успеть выйти отсюда до неё.

И я, сука, успею.

Иначе быть просто не может.

Я провёл языком по внутренней стороне щеки, чувствуя металлический привкус крови.

Прикусил, похоже. И даже не заметил когда.

Я выдохнул через нос, медленно, стараясь выровнять дыхание.

Нельзя было уходить в это.

Не сейчас.

Не здесь.

Нужно было держать голову холодной, как бы ни тянуло обратно в тот момент, как бы ни всплывали обрывки воспоминаний.

Адвокат обещал поспособствовать ускорению судебного процесса.

Сказал уверенно. Спокойно.

Мне оставалось ждать лишь медэкспертизы урода, которого я избил, и психологической, которая должна была выявить состояние аффекта.

Я в душе не ведал, что вообще со мной случилось в тот день.

Не знал, что меня может так переклинить.

Не знал, что могу потерять контроль настолько, что потом даже не вспомню, в какой момент перешёл грань.

Автозак дёрнулся и остановился так резко, что по инерции всех чуть повело вперёд.

— Приехали, — бросил конвоир и распахнул двери, пропуская внутрь холодный воздух.

Я поднялся не спеша, чувствуя, как затекли ноги, как неприятно тянет мышцы после этой тряски, и сделал шаг вперёд.

— На выход!

Я спрыгнул на грязный, утоптанный снег, который под ногами неприятно скрипнул, и на секунду задержал взгляд на сером, невзрачном здании с решётками на окнах.

Следственный изолятор.

Меня и ещё нескольких мужиков завели внутрь.

Остановили перед кабинетом у входа.

Мы молча ждали.

Чуть позже завели внутрь.

Я был первым.

В сером кабинете за столом сидели двое парней в военной форме.

— Назовитесь полностью, — произнёс один из них, забирая из рук конвоира мой паспорт.

— Соколов Никита Сергеевич, — ответил я.

— Дата рождения полностью.

— Двадцатое мая двухтысячного года.

Он что-то записал.

— Раздевайтесь.

Я посмотрел на парня, и медленно стянул с себя футболку, ощущая, как прохладный воздух в помещении касается кожи, проходит по плечам и по спине.

Потом потянулся к поясу, снял штаны, носки и обувь, складывая их на лавку позади себя.

Я двигался ровно.

Контролируемо.

Но внутри уже поднималось раздражение — глухое, вязкое, которое приходилось давить, удерживать, не давая ему выйти наружу.

Остался в белье.

— Нужно снять всё.

Я сжал челюсть.

Потом стянул с себя трусы.

Стоял ровно, глядя мимо людей, в стену, на которой не было ничего, кроме неровной краски, местами облупившейся.