— Я звоню, чтобы сообщить вам информацию по Никите Сергеевичу, — спокойно продолжил он.

— Что… — выдохнула я. — Что с ним?

— Сегодня состоялось судебное заседание по мере пресечения.

Я замерла.

Так быстро? Как?

— И?.. — спросила я, чувствуя, как голос становится тоньше.

— Следствие ходатайствовало о заключении под стражу.

Каждое слово он произносил ровно. Без лишних интонаций.

— А вы?.. — выдохнула я. — Вы говорили… про домашний арест…

— Я заявлял соответствующее ходатайство, — ответил он. — Суд его не удовлетворил.

Что-то внутри меня в этот момент как будто… не то чтобы сломалось.

Скорее — просто провалилось вниз.

Как лифт, у которого оборвался трос.

— В отношении Соколова Никиты Сергеевича избрана мера пресечения в виде заключения под стражу, — продолжил он тем же спокойным голосом. — Он направлен в следственный изолятор.

— В… СИЗО?.. — переспросила я, и это прозвучало так глупо, будто я уточняла что-то очевидное.

— Да.

Я медленно опустилась на диван, не выпуская телефон из руки.

— Это… — я попыталась вдохнуть глубже. — Это надолго?..

— Срок избранной меры — два месяца, — ответил он. — До окончания первоначального этапа следствия. Далее возможно продление.

Два месяца.

Слова зависли в голове. Не укладываясь. Не становясь реальностью.

Два месяца...

— Но… — я впилась пальцами в обивку дивана. — Его же могут… отпустить раньше?..

— Теоретически — да, — спокойно сказал адвокат. — Мы будем подавать апелляционную жалобу. Но на данный момент он уже находится в СИЗО.

На данный момент. Как будто это что-то временное.

Как будто это можно переждать и не сойти с ума.

Я закрыла глаза.

Перед ними сразу всплыло его лицо. Как его вели.

Как он смотрел на меня.

И как сказал: «Я скоро буду».

У меня вырвался короткий, нервный смешок. Почти беззвучный.

— Он… — я сглотнула. — Он знает?..

— Да, — ответил он. — Он присутствовал в судебном заседании.

Конечно.

Конечно он знает.

Я провела пальцами по виску, пытаясь унять нарастающее давление в голове.

— Я могу… — голос снова подвёл, пришлось сделать паузу. — Я могу его увидеть?..

— В СИЗО предусмотрены краткосрочные свидания, — ответил он. — Но для этого необходимо подать заявление и получить разрешение следователя. Я могу помочь вам с оформлением.

Я кивнула, хоть он этого и не видел.

— Хорошо… — тихо сказала я. — Да… пожалуйста.

Несколько секунд мы молчали. Я не знала, что ещё спросить.

А он, кажется, не спешил заполнять паузу лишними словами.

— Вероника Сергеевна, — произнёс он чуть мягче, чем раньше. — Постарайтесь сохранять спокойствие. Мы работаем по делу.

Спокойствие.

Я снова усмехнулась.

— Хорошо… — ответила я, сама не веря своим словам.

— Я свяжусь с вами дополнительно, — сказал он. — Если у вас возникнут вопросы — вы можете звонить мне в любое время.

— Спасибо… — прошептала я.

Звонок оборвался.

Я ещё несколько секунд держала телефон у уха, не двигаясь, будто надеялась, что он сейчас снова заговорит, что это ещё не конец разговора, что можно что-то вернуть назад.

А потом медленно опустила его на журнальный столик.

Я должна быть сильной.

Я повторила это про себя ещё раз, уже тише, как будто проверяя, звучит ли это хоть немного убедительно.

Весь оставшийся вечер я только и успевала принимать звонки.

Телефон не замолкал ни на секунду.

Он звонил, вибрировал, снова звонил, и каждый новый вызов отдавался где-то внутри неприятным, тянущим напряжением, будто вместе с ним в квартиру заходило ещё больше чужих голосов, чужих мнений, чужой реальности.

Мне звонили друзья Ника.

Звонили Злата и Рада, с которыми я успела подружиться, и их голоса звучали взволнованно, сбивчиво, они перебивали друг друга, задавали вопросы, на которые у меня не было новых ответов.

Я говорила одно и то же.

Снова.

И снова.

Словно заученный текст, который уже перестал быть просто словами и стал чем-то тяжёлым, оседающим внутри.

Звонила тренер, чтобы сообщить, что из-за поднятого в спортивном центре скандала, соревнования отменили и приняли решение отправить на летний чемпионат лучших спортсменок, в число которых входила и я.

Я слушала её, уставившись в одну точку, и не сразу поняла, что она говорит.

Оксана Петровна больше не злилась на меня.

Голос у неё был другой.

Уставший. Сдержанный.

Она сказала, что судья пришёл в себя, восстанавливается, и ему теперь грозит увольнение по статье.

Я кивала, хотя она этого не видела.

И почему-то не почувствовала облегчения.

Вообще ничего не почувствовала.

Как будто внутри уже не осталось места для новых эмоций.

Новости по телевизору убивали.

Почти на каждом новостном канале столицы мелькала информация про Никиту.

« Мастер спорта по боксу, титулованный чемпион, Никита Соколов заключён под стражу после нападения на судью федерации художественной гимнастики.

Инцидент произошёл на территории спортивного комплекса поздним вечером. По предварительной информации, спортсмен нанёс потерпевшему множественные удары, в том числе после того, как тот потерял сознание.

Пострадавший, Башкирёв Сергей Викторович, был госпитализирован. Врачи диагностировали черепно-мозговую травму, переломы и многочисленные ушибы. Его состояние оценивается как стабильное.

По данным следствия, Соколов действовал умышленно. Также сообщается, что при задержании он оказывал сопротивление сотрудникам полиции и высказывал угрозы в адрес потерпевшего.

В отношении спортсмена возбуждено уголовное дело по статье о причинении тяжкого вреда здоровью. Ему может грозить до восьми лет лишения свободы.

Суд избрал меру пресечения в виде заключения под стражу сроком на два месяца.

В настоящее время ведётся расследование. Назначен ряд экспертиз, включая медицинскую и психологическую.

Представители спортивного сообщества уже отреагировали на произошедшее. В федерации заявили, что подобное поведение недопустимо и наносит серьёзный удар по репутации спорта.

Официальных комментариев со стороны самого Никиты Соколова или его представителей на данный момент не поступало. » — говорил очередной диктор.

В новостях говорилось лишь о том, что Ник избил Башкирёва, но почему он это сделал — умалчивали.

Будто этого «почему» вообще не существовало.

Почему, если боксёр — значит агрессор, а если судья — жертва?

От этой мысли меня буквально подбрасывало.

В груди поднималось что-то горячее, злое, колючее, и я не находила, куда это деть.

Телефон зазвонил снова — резко, почти зло, как будто кто-то на том конце уже не собирался ждать.

Я даже не сразу посмотрела на экран.

Но он продолжал звонить.

Настойчиво. Давяще.

Я сжала губы и провела пальцем по экрану.

«Мама Ника».

Сердце неприятно дёрнулось.

Сжалось.

— Алло… — тихо сказала я.

— Вероника? — голос в трубке прозвучал резко, без приветствия.

Я вздрогнула.

— Да…

— Это правда?