— Руки вверх.

Я поднял.

Плечи напряглись сами собой, тело будто отказывалось принимать происходящее, сопротивлялось на уровне мышц, но я держал.

— Повернитесь.

Я развернулся медленно.

Я знал, что эта процедура обязательна.

Понимал.

Но не ожидал, что сам когда-либо окажусь здесь.

В такой позиции.

— Снимите браслет, — услышал я.

Мой взгляд автоматически упал на руку, на которой была цепочка с подвеской медведя.

Подарок Ники.

Единственное, что сейчас было с ней связано.

Самое дорогое, что оставалось у меня сегодня.

— Оставьте, — сказал я.

— Не положено, — ответил парень, не поднимая на меня глаз.

Я выдохнул, а затем расцепил застёжку на браслете.

Не спеша.

Как будто растягивал этот момент ещё на пару секунд.

На несколько секунд сжал его в руке, чувствуя, как холодный металл упирается в ладонь, и только после этого передал конвоиру.

— Этот браслет мне подарила моя невеста. Не просрите, — произнёс я, наблюдая за тем, как вещи упаковывают в чёрный пакет.

Я провёл по пустому запястью пальцами.

Потом убрал руку.

Похуй.

Верну как-нибудь.

Я должен.

Потому что она его надевала сама.

И это значило, что он не должен остаться здесь.

Ни при каких раскладах.

Затем мне дали казённую одежду и отвели в медицинский кабинет.

Вновь осмотрели, снова заставили раздеться, что-то записали в карту, не задавая лишних вопросов, и так же спокойно отправили дальше.

В камеру.

Камера пахла сыростью, старыми матрасами и потом.

В ней было четыре койки, накрытых тонкими, уже пожелтевшими матрасами, и небольшой стол.

Одна из коек была свободна, и по всей видимости, предназначалась для меня.

Лысый мужик свесился с верхней и посмотрел на меня внимательным, оценивающим взглядом.

— Новенький? — хмыкнул он. — Осваивайся.

Другой, лежащий снизу, даже не посмотрел.

Просто отвернулся к стене, будто ему было всё равно.

Третий сидел за столом и пил что-то из кружки, лениво, не торопясь, иногда бросая короткие взгляды в мою сторону.

Когда дверь за конвоиром захлопнулась, я подошёл к одной из кроватей и сел на неё.

Я упёрся локтями в колени и осмотрелся.

Вот значит, какая у меня теперь реальность?

Вместо тёплой квартиры — сырые стены.

Вместо большой кровати — узкая койка, меньше метра шириной, с продавленным матрасом.

Вместо Ники рядом — три незнакомых мужика, от которых не знаешь, чего ожидать.

Если с первыми двумя пунктами можно было как-то смириться, то от последнего просто на стену лезть хотелось.

Я должен как-то провести тут два блядских месяца.

Не сорвавшись.

Без неё.

— Ты за что присел, парень? — спросил тот самый с верхней койки.

Он слез с неё, подошёл к столу, взял пачку сигарет и достал из неё одну.

Чиркнул зажигалкой.

Закурил.

Я едва заметно поморщился, почувствовав запах дыма.

— За драку, — ответил я.

— Так сильно подрался?

— Хватило.

— Дать сигаретку? — мужик приоткрыл пачку и протянул её мне.

— Не курю, — я покачал головой.

— Зожник что ли? — хохотнул тот.

— Спортсмен.

— Уважаю.

Две недели спустя.

Время тянулось невероятно долго. Как будто стрелки часов не просто замедлили бег — они застряли где-то между делениями, зацепились и больше не двигались, оставляя меня в одном и том же моменте, который никак не хотел заканчиваться.

Я смотрела в одну точку, почти не моргая, будто если отведу взгляд — что-то упущу, пропущу этот звонок, который ждала уже не первый день, и от которого сейчас зависело слишком многое.

Сегодня адвокат должен был сообщить мне ответ по запросу на встречу с Никитой.

Я ждала этой встречи так, словно от неё зависел вопрос жизни и смерти.

Впрочем, так почти и было.

Потому что я начинала сходить с ума. В прямом смысле.

По ночам мне снилось, что Ник вернулся домой, как будто ничего не произошло, как будто всё это было просто дурным сном, лёг рядом со мной, притянул к себе и крепко обнял, так, как делал всегда, когда чувствовал, что мне тяжело.

Я чувствовала это тепло. Его руки. Его дыхание рядом.

А потом просыпалась.

В слезах.

И возвращалась в реальность, где рядом была пустая подушка, холодное одеяло и тишина, в которой слишком громко звучали собственные мысли.

Где я вновь оказывалась один на один со своими переживаниями, которые никуда не исчезали и не становились слабее.

Мама Никиты несколько раз приезжала ко мне.

И с каждым её приездом я всё сильнее ощущала, как между нами натягивается невидимая, но очень ощутимая нить напряжения.

От той женщины, что радушно встречала меня в гостях, называла невесткой, улыбалась и обнимала при встрече, не осталось почти ничего.

Мне казалось, она раздражалась от одного моего присутствия в квартире её сына, от того, что я нахожусь здесь, на его месте, в его жизни, пока его самого рядом нет.

Она задавала вопросы.

Много.

И каждый раз оставалась недовольна тем, что я не могла сообщить ей ничего нового.

Но ведь это не от меня зависело.

Я тоже почти ничего не знала.

Ни даты ближайшего судебного заседания. Ни состояния Ника. Ни того, как он вообще там.

И от этого становилось только хуже.

Мне хотелось бежать из дома, когда тётя Аня в очередной раз сидела на кухне, положив руки на стол, и молча смотрела на меня, не говоря ни слова, но в этом взгляде было больше, чем в любом крике.

Упрёк. Обвинение. Боль.

Я даже подумывала о том, чтобы съехать обратно к родителям вместе с котом, собрать вещи, закрыть эту квартиру и просто исчезнуть отсюда, чтобы не чувствовать на себе этот взгляд.

Но не решалась этого сделать.

Потому что Никита, вернувшись домой, просто не поймёт этого.

А может, поймёт?..

Иногда меня одолевали сомнения.