Настолько сильные, что я ловила себя на том, что начинаю прокручивать это снова и снова.

Может, Никита злится на меня? Может, не хочет видеть? Может, он там, в этой камере, думает обо всём этом и понимает, что если бы не я — ничего бы этого не было?

Ведь именно из-за меня он оказался в такой ситуации.

Эта мысль возвращалась снова и снова.

Но потом я заставляла себя остановиться.

Нет.

Он скорее удавится, чем обвинит меня.

Я знала его.

Знала, как он думает. Как чувствует.

Я совсем забросила тренировки.

Не «взяла паузу». Не «пропустила пару дней».

Просто перестала их посещать.

Знала, что чемпионат летом. Знала, что быстро могу потерять форму. Знала, сколько сил и времени вложено в это.

Но просто не могла заставить себя пойти в то место, из которого убежала от судьи.

В то место, где всё произошло.

Где Никита избил его и нажил себе проблем.

Само здание, сам зал, сама мысль об этом месте вызывали внутри неприятное, тянущее ощущение, от которого хотелось отвернуться и не возвращаться.

Я практически не выходила из дома.

Спускалась только для того, чтобы выкинуть мусор, быстро, почти бегом, не поднимая взгляда на людей вокруг, и добегала до ближайшего супермаркета за продуктами.

Возвращалась так же быстро.

Почти не готовила.

Питалась тем, что находила в холодильнике, не задумываясь ни о вкусе, ни о том, нормально ли это вообще.

Просто ела, чтобы не кружилась голова.

Прекрасно понимала, что так жить нельзя.

Что это не жизнь.

Что неизвестно, когда Никиту отпустят, и если я продолжу так — я сама себя развалю быстрее, чем закончится всё это.

Но ничего с собой поделать не могла.

Сил не было даже на то, чтобы заставить себя что-то изменить.

Я ничего не знала о Башкирёве.

О том, в каком он сейчас состоянии.

Выписали ли его уже или он по-прежнему лежит в больнице.

Лишь ждала.

Ждала, когда медэкспертиза установит степень тяжести.

Ждала, когда суд определит, наконец, статью, по которой Никита будет проходить.

Как будто от этого зависело всё.

Как будто это была точка, после которой что-то сдвинется.

Звонок на телефон вырвал меня из мыслей так резко, что я вздрогнула.

Сердце ударило сильнее.

Это был адвокат.

С замиранием сердца я подняла трубку и буквально вжала её в ухо.

— У меня для вас сразу две новости, — сразу начал Андрей Викторович.

— Говорите, — ответила я, вжимаясь поясницей в подоконник, — Свидание не разрешили?

— Да, — спокойно согласился адвокат. — Следователь не дал разрешение на встречу.

Я ожидала этого, но всё равно было больно.

— А какая вторая новость? — спросила я, заставляя себя не застревать в первой.

— Пришёл ответ по медэкспертизе Башкирёва, — мужчина помолчал несколько секунд, словно подбирая формулировку, и продолжил. — Было признано причинение средней тяжести вреда здоровью. Через неделю состоится суд по переквалификации обвинения и дальнейшему рассмотрению меры пресечения. Следствие будет настаивать на том, чтобы оставить всё без изменений, но с учётом заключения медэкспертизы у нас появляется основание переводить дело со сто одиннадцатой на сто двенадцатую.

— Я могу… прийти на суд?

Хотя бы так. Мельком.

Увидеть его. Моего медведя.

— Да, — кивнул он, хотя я этого не видела. — Вас вызовут в качестве свидетеля. Повестку я вам направлю, но лучше, чтобы вы были готовы заранее.

— Я приду, — сказала я почти сразу.

— Хорошо. Тогда вам нужно будет дать показания, — продолжил он. — Важно говорить спокойно, по фактам. Без лишних эмоций. Всё, что касается поведения Башкирёва по отношению к вам — это имеет значение.

Я сжала губы.

— Я скажу.

— Отлично, — коротко ответил он. — Тогда до связи. Я ещё уточню время и зал.

Мы попрощались, и звонок прервался.

Я так и осталась стоять с телефоном в руках, не двигаясь, глядя в одну точку.

Средняя тяжесть.

Сто двенадцатая.

Слова крутились в голове, сталкивались друг с другом, не укладываясь в чёткую картину, но где-то внутри, впервые за эти дни, мелькнуло что-то похожее на воздух.

Тонкое. Хрупкое.

Надежда.

Вечером я всё-таки собралась выйти на улицу.

Настроение, вопреки последним неделям, чуть поднялось, и я решила пройтись по району, просто чтобы не сидеть в четырёх стенах и не вариться дальше в собственных мыслях.

Подышать всё ещё морозным, но уже по-весеннему другим воздухом.

Закутавшись в шарф почти по самый нос, я вышла из подъезда.

Возле скамейки, где летом обычно восседали соседки-бабушки, обсуждая всё на свете, стояла женщина.

Её длинное пальто не скрывало беременного живота.

Поправляя очки в широкой оправе на носу, она уставилась на меня так пристально, будто уже знала, кто я.

Когда я почти прошла мимо, стараясь не цепляться взглядом ни за что лишнее, незнакомка окликнула меня.

— Девушка, извините! — её тонкий голос дрожал. — Вы случайно не Вероника Смирнова?

Я обернулась и посмотрела на женщину внимательнее.

Совершенно точно, я не знала её.

Ни разу не видела.

— Это я, — прозвучал мой напряжённый ответ. — Мы знакомы?

— Нет, но вы знакомы с моим мужем.

Очень интересно.

И кто же её муж?