— А ведь ты был прав тогда. В охотничьем доме.

Он резко переводит на меня взгляд. Лицо у него на миг становится закрытым, почти жестким, словно я одним движением толкнула дверь, которую он старательно держал запертой. Я вижу, как ему неприятно даже само прикосновение к тем временам, как в глазах мелькает усталое раздражение на прошлое, к которому он не хочет возвращаться.

— О каких именно словах ты сейчас говоришь? — спрашивает он после короткой заминки.

— О том, что в каждой легенде есть зерно истины, — произношу я спокойно. — Что сказки не вымысел. Они просто искаженная правда о том, что было когда-то на самом деле.

На этих словах он устало усмехается. На его морщинистом лице проступает усталость человека, который слишком долго строил свою жизнь на одной версии мира, а потом увидел, как она осыпается у него в руках.

— Я вкладывал тогда в эту фразу совсем другой смысл, — отвечает он, проводя большим пальцем по краю кубка. — И вся правда в том, что все, о чем я думал, оказалось ложью. Выдумкой одной эриды, которая хотела спасти своего брата.

Я поворачиваю голову, глядя в ту сторону, где среди гостей стоит Эзар. Он сейчас говорит с кем-то из старших лордов.

— Тот самый брат сейчас стоит вон там, — говорю я, кивая на него.

Рогнар прослеживает мой взгляд. Несколько секунд смотрит молча, прищурившись, потом тяжело выдыхает через нос.

— Я уже ничему не удивляюсь, — произносит он сухо. — После всего, что видел за последний год, меня, пожалуй, перестанет удивлять только моя собственная смерть. Да и то не факт.

Я тихо усмехаюсь, а он, заметив это, качает головой с таким видом, будто не понимает, как вообще дошел до жизни, в которой стоит на королевской свадьбе и обсуждает древние легенды как семейные сплетни.

— И все же, — говорю я, поворачиваясь к нему всем телом, — это не делает твои слова тогда менее верными. Просто правда оказалась не той, какую ты искал.

Рогнар смотрит на меня дольше обычного, потом медленно кивает, признавая это неохотно, но уже без желания спорить.

— Да, — отвечает он наконец. — Пожалуй, в этом ты права. Легенды просто оставляют людям удобную часть правды и прячут ту, которую тем не хочется видеть.

Он замолкает, и я чувствую, что именно сейчас могу сказать остальное, то главное, ради чего вообще подошла сюда.

— Я прощаю тебя, Рогнар.

Он замирает.

— Селина, — начинает он хрипло, потом сразу умолкает.

Я мягко качаю головой.

— Нет. Сейчас не перебивай меня. Ты уже просил у меня прощения, и тогда я еще не готова была простить тебя. Я верю в твое раскаяние. Вижу, что ты делаешь все, чтобы исправить ошибки прошлого. Вижу, что ты не прячешься от того, кем был и не оправдываешь себя. И мне больше не хочется нести этот груз между нами.

Он отводит взгляд, и я вижу, как ему тяжело это слушать.

Я делаю короткий вдох.

— Моих родителей не вернуть, — произношу я тише, и на этих словах голос все-таки чуть дрожит. — Тот плен тоже не исчезнет. Ничего из этого нельзя отменить, как будто оно было страшным сном. Но если я буду держаться только за это, то позволю прошлому и дальше отравлять все, что есть сейчас. А я больше не хочу жить так. Не хочу смотреть на тебя и видеть только то чудовище, которым ты был для меня когда-то, если сама уже знаю, что ты давно не только оно.

— Селина... — повторяет он уже тише. — Ты даешь мне больше, чем я заслужил.

Я несколько секунд просто стою рядом, потом поднимаю руку и осторожно, почти неловко хлопаю его по плечу. Жест выходит для меня самой непривычным, почти странным, и, кажется, он чувствует это тоже, потому что на миг даже поворачивает ко мне голову с выражением удивления, которое не успевает спрятать.

— Иди отдыхай, — говорю я, уже с мягкой улыбкой. — Ты все-таки на свадьбе, а не на похоронах, Рогнар. И, кажется, Агнес тебя уже заждалась.

На этих словах он наконец смотрит туда, где среди гостей действительно видна Агнес, что-то оживленно объясняющая одному из слуг. В лице Рогнара на миг появляется слабая, усталая усмешка.

— Эта женщина переживет нас всех просто назло, — бурчит он. — И еще успеет раздать каждому по указанию, как именно это следовало делать правильно.

— Значит, тебе лучше не заставлять ее ждать.

Я отступаю на шаг, еще раз коротко взглянув на него, и разворачиваюсь обратно к саду.

Музыка сразу становится громче. Смех, звон бокалов, голоса, движение ткани, свет на листве — все снова подхватывает меня, но теперь внутри уже нет той тяжести, с которой я шла к Рогнару. Я иду по дорожке между столами и цветущими кустами, и мне кажется, что даже воздух стал легче.

Каин замечает меня и отделяется от группы людей еще до того, как я успеваю дойти до него, и сам идет навстречу. Когда он оказывается рядом, его ладонь тут же ложится мне на талию, а взгляд внимательно скользит по моему лицу, слишком хорошо меня читая.

— Ты все-таки ему это сказала.

Я киваю. И теперь, кажется, точно все. Так легко мне никогда не было.

На этих словах его лицо мягко меняется. Что-то теплое, глубокое проходит во взгляде, и он сильнее притягивает меня к себе.

— Тогда это действительно хороший день.

— Замечательный день.

В следующий миг где-то дальше по саду раздается первый, глубокий звук рояля. Он ложится на шум голосов так неожиданно, что разговоры рядом на секунду сами стихают. За роялем сразу мягко вступает виель.

Я поворачиваю голову на звук и сразу нахожу их глазами.

Под открытой аркой у дальнего края сада, где вечерний свет уже ложится мягче и золотистее, за черным роялем сидит Адарис. Рядом с ним стоит Элария с виелью в руках, слегка повернувшись к нему плечом. Ее лицо светится мягким вниманием, смычок идет плавно и уверенно, а музыка между ними звучит не как выступление для гостей, а как что-то слишком личное, случайно ставшее слышным всем.

В груди от этого зрелища разливается тепло.

— Потанцуй со мной.

Я резко смотрю на Каина, и от неожиданности у меня вырывается нервный смешок.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что я не танцевала, Каин. Никогда.

Он смотрит на меня секунду, будто ждет, не шучу ли я, а потом на его лице медленно появляется улыбка, в которой нет ни капли насмешки. Только интерес и что-то еще более опасное — удовольствие от того, что теперь у него есть еще одна вещь, которую он может делать со мной первым.

— Никогда? — переспрашивает он.

Я качаю головой, чувствуя, как щеки уже предательски теплеют от одной только мысли о том, что сейчас окажусь у всех на виду и совершенно не буду понимать, куда ставить ноги.

— В Луциоре, знаешь ли, не было привычки устраивать балы, — говорю я, стараясь звучать сухо, но уже сама слышу, что в голосе слишком много смущения. — А потом как-то не случилось подходящего вечера, чтобы кто-то решил научить меня кружиться под музыку перед толпой людей.

— Тогда тем более. Первый танец у тебя будет со мной.

Он уже кладет ладонь мне на талию, словно заранее знает, что я все равно не уйду. Я смотрю на него с нарастающим недоверием, в то время как музыка рояля и виели заполняет сад все шире, подталкивая людей к движению.

— Каин, я серьезно, — говорю я тише. — Я не умею. Совсем. Я сейчас наступлю тебе на ноги, запутаюсь в платье и опозорю тебя перед всем Веларроном в день свадьбы.

Он наклоняется ближе.

— Во-первых, ты не способна меня опозорить. Во-вторых, если ты наступишь мне на ногу, я переживу. В-третьих, сегодня ты моя жена, а значит, если кто-то решит смотреть слишком внимательно, это уже будет его проблема, не твоя.

Я не удерживаю улыбки, хотя все еще качаю головой.

— Ты невозможен.

— Да, — соглашается он без малейшего смущения. — И я все еще жду танец.

Я выдыхаю, глядя мимо него туда, где уже несколько пар начинают осторожно двигаться по гладкому камню между столами и цветами. Теоден, конечно, первым тянет Эрис ближе к себе, но та только поднимает брови и явно велит ему даже не мечтать о резких движениях.