Никто не говорит. Все молчат в этом тяжелом, мучительном ожидании, которое тянется недолго. С другой стороны уже слышатся легкие шаги, шуршание ткани, и в следующую секунду дверь открывается.

В комнату первой входит Мирель. Как всегда, прямая, с этой своей ледяной, выверенной неподвижностью. Следом появляется Эзар.

Я стискиваю руки на коленях так сильно, что ногти впиваются в кожу. Одно дело знать, что Мирель сумела вернуть его в мир живых. Другое — увидеть своими глазами. И по тому, как у него на миг дергается взгляд в мою сторону, я сразу понимаю, что Эзар не ожидал увидеть меня здесь. Он редко показывает хоть что-то. Порой кажется, что в нем не осталось ничего, кроме ровного холода, сухой воли и привычной уверенности в собственной правоте. Но я вдруг вспоминаю именно сейчас, как он смотрел на меня на краю скалы и сказал, что я напоминаю ему какую-то эриду. И только теперь я понимаю, что речь шла о его сестре. О той, которая когда-то тоже, видимо, пошла против его воли или против того пути, который он для нее уже решил. Поэтому Эзар и смотрит на меня как на еще одно напоминание о том, что даже самые близкие ему однажды выбирали не его.

Мирель плавно опускается на стул напротив Теодена, Эзар остается стоять у нее за спиной, сложив руки перед собой.

— Селина, — произносит он, неотрывно наблюдая за мной. — Снова ты выбрала быть на стороне людей.

— Я уже слышала это однажды.

— И, как вижу, ничему не научилась. Снова ты сидишь среди людей. Снова рядом с теми, кто не примет тебя своей, сколько бы ты ни старалась. Снова ради одного мужчины готова предать всех остальных.

— А ты снова пытаешься возвыситься над всеми. Уже дважды пытался, и оба раза не вышло. Думаешь, в третий получится?

— Хватит, — обрывает Мирель, переводя взгляд с меня на Эзара. — Мы здесь не для того, чтобы слушать, как вы меряетесь обидами. Мы здесь, чтобы решить, будет ли Веларрон дальше жить или сгорит от страха, который мы можем разжечь в любой момент.

— Тогда говори, что вам нужно, чтобы уйти из Веларрона, — требует Теоден без предисловий. — Говори прямо, и без игр, эрида.

— Мы не играем в игры, — отвечает Мирель, плавно складывая руки на столе. — И мы не собираемся покидать эти стены. Ни сегодня, ни когда-либо еще. Нет ни одного условия, которое заставило бы нас передумать.

— Тогда это не переговоры, а объявление о захвате, — вставляет Валден. — И в таком случае я не понимаю, зачем вы вообще позвали нас сюда.

— Называй как хочешь, человек, — Мирель переводит на него высокомерный взгляд. — Суть не меняется. Луциор больше не прячется в горах, не просит разрешения на существование и не довольствуется ролью тени при человеческом дворе. Мы пришли не затем, чтобы договариваться о красивой форме подчинения. Мы пришли закрепить новое положение вещей.

Она делает короткую паузу, обводя взглядом всех за столом.

— Вы слишком долго жили в мире, где человек сам назначил себе место на вершине, — продолжает Мирель, подавшись вперед. — Сами писали законы, сами называли другие народы низшими, опасными или полезными, сами решали, кому служить, кому умирать ради вашего удобства. Эпоха, в которой люди считали себя высшей ступенью, закончилась. Я не пришла просить для эридов немного земли и вежливое право дышать рядом с вами. Я пришла переписать саму иерархию. И в новой иерархии над людьми будут стоять эриды.

Рояна резко выдыхает и качает головой, не скрывая возмущения.

— И после этого ты еще ждешь, что мы будем слушать тебя как правительницу, а не как безумную хищницу, — бросает она. — Ты предлагаешь нам добровольно отдать вам собственный вид.

— Нет. Я предлагаю вам выживание. Это разные вещи. Добровольное согласие всегда приятнее. Оно сокращает число трупов, экономит силы и избавляет от ненужной зачистки. Но, если вы по-прежнему цепляетесь за старую лестницу, мы заставим вас спуститься с нее силой. Мне безразлично, каким путем вы дойдете до правильного места, если в конце концов вы его займете.

— И какое же, по-вашему, у людей правильное место? — спрашивает Валден, глядя на нее в упор.

— Подчиненное. Полезное. Управляемое, — чеканит Мирель, наблюдая, как тот нервно подносит кубок к губам и делает глоток воды. — Ваш вид слишком шумен, слишком жаден до власти и слишком опасен в своей привычке считать все вокруг своим по праву рождения. Но при этом вы многочисленны, живучи, быстро размножаетесь и производите то, что нужно нам для существования. Это делает вас не правителями мира, а ресурсом, который слишком долго ошибочно принимал себя за хозяина.

Валден со стуком ставит кубок на стол.

— Ресурсом, — повторяет он, не сдерживая раздражения в голосе. — Значит, вот к чему все это сводится. Вы просто хотите назвать людей скотом, а потом заставить нас подписаться под этим.

— Не скотом, — возражает Мирель. — Это слово слишком грубое для того, что я имею в виду. Домашний вид. Управляемое население. Источник имфириона. Основа новой устойчивости. Человек плохо годится на роль господина, но прекрасно годится на роль питающей среды.

С другой стороны стола слышится смешок — не то нервный, не то и правда насмешливый. Советник Грегор, до этого молчавший, отрывается от спинки кресла и смотрит на Мирель с таким выражением, будто услышал что-то до смешного мерзкое.

— Вы, должно быть, считаете нас идиотами, — произносит он низким, тяжелым голосом. — Раз предлагаете такое и всерьез думаете, что мы на это просто согласимся. Сядем, выслушаем, как нас объявляют домашним видом, подпишем бумагу и с благодарностью пойдем разводить для вас имфирион?

Он дергает массивным плечом, скользнув взглядом по Теодену, потом по Валдену и Рояне, и снова впивается глазами в Мирель.

— Мы, по-твоему, настолько ослабели от страха, что не понимаем, что ты предлагаешь? — продолжает он, подавшись еще ближе, так что ткань его камзола натягивается на плечах. — Это не договор. Это ярмо. Это медленная разделка целого народа, только без крови на полу.

Мирель смотрит на него все так же равнодушно.

— Нет. Я не считаю вас глупыми. Я считаю вас слишком гордыми, чтобы принять неизбежное сразу. Вы просто потянете время до тех пор, пока цена отказа не станет выше, чем цена унижения.

Советник зло усмехается.

— То есть ты рассчитываешь нас все-таки дожать.

— Разумеется. — Мирель склоняет голову, сохраняя невозмутимое спокойствие. — Ты удивлен? Я не уговариваю. Я ставлю условие. И даю вам редкую привилегию принять его до того, как выбор станет уже не вашим.

После ее слов в зале повисает тишина. Эзар по-прежнему стоит в стороне от стола, сложив руки перед собой, и в этой позе есть что-то неестественное для него.

— Я вообще не понимаю, что мы тут обсуждаем, — Теоден вращает кубок в руке, наблюдая, как вода внутри лениво скользит по стенкам. — Мой ответ. Нет.

Он произносит это так просто, что в первый миг даже кажется, будто речь идет не о судьбе города, а о чем-то мелком. Валден рядом с ним едва заметно напрягается и, не поворачивая головы, коротко бьет его кулаком в бок, явно сдержавшись в последний момент, чтобы не сделать это сильнее.

Теоден косится на него, но кубок из руки не выпускает.

— Да что? — бросает он так же невозмутимо. — Ты хотел, чтобы я ей еще поклонился и поблагодарил за щедрое предложение сдать город по-хорошему?

— Такие вещи решаются не одним словом, — сухо произносит советник. — Это должно обсуждаться...

— Советом, — тут же подхватывает Теоден, не давая ему договорить, и коротко усмехается. — Конечно, советом. Как же иначе. Сейчас быстренько соберем всех, выслушаем три осторожных мнения, два трусливых, одно очень длинное и одно бесполезное, потом еще немного подумаем, пока эта эрида от скуки начнет ломать нам стены. Прекрасный план, Валден. Очень в духе совета.

Советник сжимает губы, но спорить дальше при Мирель не решается. Только поправляет рукав и отводит взгляд, всем своим видом показывая, как мало ему нравится то, что происходит.