Агнес идет рядом уверенным быстрым шагом, неся корзину с пирогами так, словно никакая хворь на свете не имеет права мешать ее делам, и время от времени ворчит себе под нос на скользкий камень и на нечищеные ступени. Мы проходим мимо лавки, у двери которой стоят две женщины в темных платках, и одна шепчет другой, прижимая рукав к губам:

— ...я тебе говорю, у мясника на той неделе племянник слег, а вчера уже и жена кашлять начала.

— Тише ты, — отвечает вторая, озираясь. — Накличешь еще. И так вон у портного окна третий день закрыты.

Немного дальше мужчина у телеги спорит с кем-то за распахнутой дверью склада.

— Не повезу я туда больше, пока не скажут, что безопасно. У меня дети дома.

— Да кто тебе это скажет, — доносится в ответ раздраженный голос. — Пока у них кровь не почернеет, никто ничего не признает.

Агнес, кажется, замечает, что я начинаю прислушиваться слишком пристально, и слегка касается корзиной моего локтя. Чем ближе мы подходим к центру, тем многолюднее становится вокруг. На площади у фонтана торговец тканями спорит с покупательницей, мальчишки перебегают через мостики, женщины несут корзины, мужчины таскают ящики и мешки, но разговоры все равно возвращаются к одному и тому же, к Вороньей хвори.

— Не плетись. И глазами по сторонам так не води, сразу видно, что не здешняя, — бросает Агнес, оборачиваясь ко мне, когда я на миг задерживаю взгляд на высоком доме с зелеными ставнями.

— Я и не местная, — отвечаю я, догоняя ее.

— Вот именно. Потому и смотри скучающе, будто все это видела сто раз и ничего интересного тут нет. Люди куда быстрее замечают любопытные глаза, чем усталую рожу.

Я невольно кошусь на нее, потому что Агнес слишком остра на язык. И меня до сих пор немного удивляет, что Каин вообще мог знать такую женщину так близко. Я еще несколько шагов молчу, обходя вместе с ней очередной промерзший фонтан, потом все-таки решаюсь спросить.

— Откуда вы знакомы с Каином?

— Я служила во дворце кухаркой, — отвечает Агнес, поправляя корзину на сгибе руки. — И, если уж совсем честно, присматривала за ним больше, чем мне, наверное, полагалось. Особенно после того, как королева Иссель заболела.

Она на несколько шагов замолкает, обходя особо скользкое место у края мостовой.

— Каин тогда часто начал наведываться на кухню, — продолжает она. — Сначала я думала, что он просто бегает за сладостями, а потом уже поняла, что ему просто внимания не хватало. Я его потом со своими сыновьями познакомила, думала, может, с детьми ему легче будет. А ему нет. Каину всегда со взрослыми было интереснее. Он сядет где-нибудь рядом и слушает, как мы болтаем.

Она усмехается, словно и теперь ясно видит его таким, маленьким, вечно крутящимся там, где ему вроде бы не место.

— Потом и разговаривать со мной стал много, — добавляет Агнес, на ходу поправляя платок на голове и крепче перехватывая корзину, когда мы сворачиваем в улицу поуже. — Придет, сядет на лавку у стены и сидит, пока я тесто мну или бульон мешаю, а сам то спрашивает что-нибудь, то просто слушает, то вдруг выдаст такое, что я на него смотрю и думаю, откуда у ребенка в голове такие мысли? Ему за это не раз выговоры делали, конечно. Гоняли с кухни, твердили, что принцу не место среди служанок. А он все равно приходил.

Она на миг замолкает и ее лицо становится мрачнее.

— А потом мать моя слегла. Мне пришлось уйти со службы и вернуться домой, за ней смотреть. Думала, на этом все и кончилось. Я и не ждала ничего. Заботы другие были, потом похороны, потом дом, долги, все сразу навалилось, и мне уже не до воспоминаний стало. А потом через пару лет открываю дверь, а он стоит на пороге. Вытянулся, в плечах раздался, лицо стало взрослее. Смотрит на меня и говорит, мол, здравствуй, Агнес, ты не пригласишь меня войти? Я тогда на него так и уставилась, потому что он возмужал, конечно, но взгляд остался тот же. И вот по этому взгляду я его сразу и узнала.

Я смотрю на Агнес краем глаза и понимаю, что для Каина она не просто старая знакомая. Когда-то эта пожилая женщина стала для него человеком, рядом с которым ему было легче пережить тяжелое время, пока его мать болела. И теперь я уже не могу смотреть на Агнес только как на ворчливую женщину с привычкой командовать всеми вокруг.

Некоторое время мы идем молча, сворачиваем с одной улицы на другую, минуем низкую часовню с почерневшим камнем, и двор, где под навесом сложены дрова. Я несколько раз ловлю на себе взгляды и всякий раз отвожу глаза раньше, чем это становится заметным. В какой-то момент молчание между нами начинает тянуться так долго, что я уже не выдерживаю и все-таки спрашиваю:

— Далеко еще?

— Да почти пришли. И если этот старый упрямец опять заведет свою песню, что я не те пироги принесла, я ему этой корзиной быстро характер поправлю, — бормочет она, перехватывая ее поудобнее.

Мы сворачиваем с шумной улицы в более узкий переулок, и перед нами появляется невысокий дом с темной вывеской и узкими окнами, за стеклом которых тянется тусклый желтый свет. Агнес поднимается на ступеньку, поправляя край шали, и несколько раз стучит в дверь костяшками пальцев. Я отворачиваюсь к улице, надеясь, что сейчас она просто отдаст корзину, обменяется с хозяином парой обыденных фраз, и мы пойдем дальше.

Из-за двери сразу слышатся шаги, потом звякает засов и дверь со скрипом распахивается.

— Ну наконец-то, — доносится знакомо сухой голос. — Я уже начал думать, что вы решили уморить меня голодом, Агнес.

Я замираю, глядя на противоположную стену переулка, и в следующую секунду прошлое ударяет в меня с такой силой, что воздух в груди становится слишком тяжелым. Этот голос я помню слишком хорошо, по интонации, по той спокойной, вежливой сухости, с которой он мог рассуждать о боли. Перед глазами на мгновение вспыхивает охотничий дом, металлические оковы, запах трав и крови, и я уже не просто слышу этот голос, я чувствую его кожей.

Злое и болезненное любопытство заставляет меня медленно повернуть голову.

На пороге стоит Рогнар Мар.

Он кажется старше, чем в моей памяти, будто время прошлось по нему жесткой наждачной бумагой, оставив только сухую кожу, впалые щеки, редкие поседевшие волосы и те самые длинные жилистые пальцы, которые всегда выглядели слишком спокойными для рук человека, умеющего так точно причинять боль. Темная мантия висит на нем свободнее, лицо осунулось, морщины у рта стали глубже, но глаза остались прежними, внимательными и цепкими, мутно блестящими каким-то нездоровым, живучим интересом ко всему, что можно разобрать, изучить и использовать.

Сначала он смотрит только на Агнес и корзину в ее руках.

Потом его взгляд смещается на меня.

Рогнар замирает на полувдохе, сильнее сжимая край двери, и его лицо, до этого раздраженно-обыденное, вдруг пустеет, словно все лишнее с него одним движением стерли.

— Что такое? Ты чего застыл, как будто я тебе не пироги, а налог принесла? — спрашивает Агнес, нахмурившись.

Старый алхимик не отвечает. Он смотрит только на меня.

— Какая встреча, — произносит он наконец, опуская взгляд на мои руки, которые я стиснула в кулаки. — Надеюсь, ты не собираешься сводить со мной счеты прямо на пороге моего дома, эрида? Не думаю, что сейчас подходящее место выяснять то, что было между нами более года назад.

— А когда было подходящее? — спрашиваю я, не скрывая раздражения. — Когда ты резал меня своими руками? Или когда собирался убить Ривена у меня на глазах?

На этих словах Агнес резко ахает и так быстро оборачивается к Рогнару, что корзина у нее в руках опасно кренится набок, а край полотенца сползает, открывая еще теплые пироги.

— Ты что, совсем спятил... Рогнар, скажи мне сейчас же, что она шутит. Скажи, что ты не трогал ее и не делал того, о чем она только что сказала!

Он молчит, и этого молчания оказывается достаточно. Агнес качает головой, отказываясь принимать то, что уже поняла.

— Нет, — говорит она уже тише. — Нет, не смотри на меня так. Я тебя сейчас не спрашиваю, удобно ли тебе об этом говорить. Я спрашиваю, правда это или нет. Потому что если правда, то я, выходит, все это время носила пироги человеку, который людей на части разбирает.