Агнес отступает в сторону, прижимаясь плечом к косяку и освобождая проход, все еще слишком бледная после пережитого. Каин проходит первым, Адарис движется следом, но у самой двери неожиданно останавливается и смотрит на пожилую женщину сверху вниз.

— Если что, меня зовут Адарис, — говорит он, склоняя голову из вежливости. — На случай, если кому-то здесь еще интересно.

— Вот ведь странно, — произносит Агнес, внимательно всматриваясь в его лицо. — А ты мне кого-то напоминаешь, вот вертится в голове и не дается.

— Мне часто такое говорят, — отвечает он спокойно и только после этого наконец переступает порог, проходя мимо нее в дом так невозмутимо, будто ничего особенного между ними только что не произошло. Но Агнес еще секунду стоит, глядя ему вслед с прищуром, наверное, в надежде вспомнить кого именно он ей напоминает.

Я прохожу внутрь, и дом сразу обволакивает меня своим теплом, запахом золы, трав и чего-то сладкого. Совсем недавно здесь пекли хлеб или пирог с яблоками. Прихожая просторная, с деревянным сундуком у стены, с крючками для одежды и старым ковриком у порога, на котором уже скопилась талая вода с наших сапог. В глаза сразу бросаются картины, развешанные по стенам, написанные небрежно, простые пейзажи с лесами, холмами и дорогами.

Я задерживаюсь на пороге всего на миг, впуская в себя этот дом, слишком человеческий, и ловлю себя на странной мысли, что именно здесь особенно сильно чувствуется, насколько далеко я сейчас от Луциора.

Агнес бросает на меня быстрый, настороженный взгляд, не зная, что делать с эридой у себя в доме, и тогда я стягиваю перчатки, расстегиваю плащ и аккуратно вешаю его на крючок, показывая ей самым простым способом, что не собираюсь крушить ее дом одним своим присутствием. Она следит за каждым моим движением слишком внимательно, и это должно было бы меня задеть, но у меня сейчас нет на это сил.

— Раздевайтесь и проходите в столовую, я сейчас разогрею что-нибудь. Вы поди с дороги голодные, — говорит женщина, уже по-хозяйски, наконец отбирая у Каина корзину и ставя ее на сундук. Потом она косится на Адариса, щурится, прикидывая, не развалится ли тот прямо у нее в прихожей, и недовольно цокает языком. — А на тебя вообще смотреть страшно, кожа да кости, только глазищами сверкаешь.

Адарис только успевает открыть рот, как она быстро уходит в соседнюю комнату, и сразу оттуда слышится глухой стук посуды и ее бормотание про то, что нормальные люди не являются с того света без предупреждения и не тащат за собой целую процессию.

Я все еще стою у порога, когда со стороны арочного проема неожиданно доносится быстрый цокот когтей по деревянному полу, и в следующую секунду в комнату вылетает огромный пес. У него плотная темная шерсть с холодным графитовым отливом и уже заметно поседевшая морда, с плотными складками у носа и тяжелыми брылями, обвисающими по бокам. Он несется прямо к нам, резко тормозит на повороте, скользнув лапами по полу, и тут же поднимает голову на Каина. Несколько коротких вдохов, он не верит собственному чутью, потом пес срывается с места и с хриплым звуком утыкается ему мордой в бедро.

— Освальд. Живой еще, старик.

Каин проводит пальцами по его загривку, отчего пес тихо скулит, сильнее прижимаясь мордой к его ладони, потом обходит его сбоку, обнюхивает край плаща, сапоги, и только после этого замечает остальных. Адариса он удостаивает быстрым оценивающим взглядом, зато когда его янтарные глаза останавливаются на мне, все меняется мгновенно. Его тело каменеет, верхняя губа медленно приподнимается, оголяя зубы, и из груди вырывается низкое, глухое рычание, от которого прихожая сразу кажется теснее.

Каин тут же кладет ладонь ему на загривок.

— Освальд. Нет.

Пес не слушает. Он встает боком, заслоняя Каина и готовясь броситься, если я сделаю хоть что-то, что ему не понравится.

Из соседней комнаты сразу высовывается Агнес, вытирая руки о передник.

— Освальд, это что еще такое? А ну перестань сейчас же, — начинает она, потом видит, на кого именно он рычит, и недовольно морщится. — Ну конечно, именно этого мне только и не хватало для полного счастья. Прекрати немедленно.

Каин присаживается перед псом на корточки, берет его за морду и заставляет посмотреть на себя.

— Успокойся. Это Селина. Нельзя. Понял?

Освальд коротко ворчит ему прямо в лицо, потом снова косится на меня, все еще настороженно.

— Я сказал, нельзя, — добавляет Каин уже с нажимом, сильнее сжимая пальцы на его морде.

Пес еще несколько секунд сидит натянутый, как тетива, потом все же отступает на шаг.

— Я ему явно не понравилась, — говорю я, не отрывая взгляда от пса, который в ответ обиженно ворчит, подтверждая мои слова.

— Ничего. Привыкнет.

— Очень обнадеживает, — сухо роняет Адарис, переступая через растаявшую лужу у порога.

Агнес только качает головой.

— Хватит уже всем стоять в дверях, — произносит она бодро. — На кухню. Все трое. Освальд, место. И не смей рычать на гостей, раз уж я их впустила.

Пес, конечно, не выглядит согласившимся с ее решением, но после еще одного короткого движения ладони Каина все-таки отходит к арке и ложится там поперек прохода, не сводя с меня тяжелого взгляда, пока я направляюсь в соседнюю комнату.

Кухня оказывается маленькой и теплой. У окна круглый стол, накрытый простой скатертью, в углу буфет с банками, мисками и стопками тарелок, на стене полки с травами, связками сушеных яблок и какими-то коробками, перевязанными тесемками. Мы садимся за стол, пока Агнес торопливо ставит на стол большую чугунную кастрюлю, потом хлеб, и все это делает с напряженным сосредоточием, за которым очень легко прячется забота. Потом она разливает по мискам что-то для меня непонятное, от которого пахнет так резко, что мне даже странно, как люди живут, постоянно находясь внутри таких плотных запахов.

— Я есть не буду, — говорю, когда она ставит миску передо мной, и, заметив, как ее руки на миг замирают над столом, быстро добавляю. — Просто я не ем человеческую еду. Но чай или отвар с удовольствием.

Она замирает на секунду, потом медленно кивает, подвигая к краю стола чайник.

— Не ешь, значит. Ну и ладно, не стану же я тебя в миску носом тыкать. Отвар так отвар. У меня есть мята, чабрец и смородиновый лист на такой холод.

Агнес быстро наливает мне темный, травяной отвар и ставит кружку передо мной.

Каин сразу берется за ложку, но ест медленно, иногда отламывая хлеб, и по его спокойному лицу невозможно понять, нравится ли ему еда, устал ли он или думает уже о чем-то другом. Напротив Адарис тоже наконец тянется к еде, и после дней на сухом эридском пайке, ягодах и сырых овощах, должен был бы наброситься на горячее первым, но нет, даже сейчас он ест сдержанно и сидит так прямо, будто делает одолжение и этой похлебке, и столу, и всему дому сразу.

Я грею ладони о чашку с чаем, вдыхая пар с запахом смородины, и молчу, потому что любую фразу сейчас придется прорывать через слишком густое молчание. Наверное, именно поэтому Агнес в какой-то момент не выдерживает и сама ломает эту тишину.

— Нет, так дело не пойдет, — говорит она твердо, переводя дух. — Я хочу объяснений, Каин, и не твоих этих обрубков, из которых потом самой приходится смысл выковыривать. Не поверю я, что ты просто решил заглянуть к старой Агнес после собственной смерти, да еще с эридой под боком и с… — она бросает быстрый взгляд на Адариса, задерживаясь на нем, и хмурится, — этим вот в придачу.

Каин поднимает на нее взгляд, и я сразу чувствую, как меняется воздух за столом, потому что в нем снова появляется та жесткость, которую пес и этот дом ненадолго с него сняли.

— Мне нужно оставить здесь Селину. На время.

Агнес щурится так резко, что в уголках глаз собираются морщины.

— Нет, мальчик мой, вот это ты сейчас даже не начал объяснять, — произносит она настойчиво. — «Оставить здесь Селину», «на время», — это не разговор, это ты мне кинул голые кости и думаешь, что я ими сыта буду. Куда ты собрался, говори по-человечески.