От его голоса у меня перехватывает дыхание, и я не успеваю ничего ответить, потому что Каин снова касается губами моей шеи, в то время как руки одним плавным движением стягивают сорочку вниз к бедрам. Потом он отрывается от моих губ и подхватывает на руки, прижимая к своей груди. Ткань окончательно сползает по моим ногам и падает на пол, когда Каин шагает через комнату к ванной, где уже парит теплая вода в каменной чаше.

Он опускает меня в воду и смотрит еще секунду, потом начинает раздеваться сам. Я наблюдаю за тем, как он молча стягивает с себя рубашку, ткань с тихим шорохом падает на пол, потом следом летят остальные вещи, одна за другой. Тени от огня скользят по его плечам, по груди, по сильным рукам, и я ловлю себя на том, что не могу не смотреть, как бы ни была зла, как бы ни боялась того, во что все это превращается.

Через мгновение Каин опускается в воду, позади меня. Холод его груди касается моей спины, руки ложатся на талию, потом он наклоняется к моему уху так близко, что его дыхание касается кожи.

— Расслабься, Селина, я не кусаюсь.

— Просто ты холодный. Очень холодный.

— Я долго был на улице, — говорит он тише, касаясь губами моих волос. — И, кажется, успел промерзнуть сильнее, чем думал. Говори мне, если я сделаю что-то, что тебе не понравится. Не заставляй меня угадывать это по твоему лицу.

Я опускаю взгляд на его руки, лежащие на моей талии, и внутри снова поднимается то тяжелое сомнение, которое не отпускает меня уже третьи сутки.

— А ты остановишься?

Каин некоторое время молчит. Потом он медленно убирает одну руку с моей талии, берет меня за подбородок и поворачивает лицо к себе, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Я лишен жалости, Селина, — говорит он ровно, но в голосе появляется хриплая усталость. — Не чести. Не разума. Не любви к тебе. Если ты скажешь остановиться, я остановлюсь, потому что мне нужна ты, а не твой страх, и если рядом со мной ты начнешь сжиматься, как перед врагом, я сам стану тем, кого ненавижу больше всего. Мне достаточно того, что Мирель забрала одну часть. Остальное принадлежит мне. И я сам решу, чем оно станет.

Каин целует меня в изгиб шеи, прижимая губы к влажной коже, а его ладонь продолжает движение ниже, обхватывая внутреннюю сторону бедра. Я невольно выдыхаю, цепляясь руками за край каменной чаши, потому что злость внутри на мгновение отступает, уступая место совсем другому чувству. Мое тело откликается, выгибаясь в его руках, заставляя дыхание сбиться.

— Ты хочешь сделать меня своей королевой, — говорю я, прикусывая губу, пытаясь удержать стон, который все равно вырывается от его прикосновений. — Не думал ли ты, как твой народ отнесется к тому, что их королева будет эридой?

Каин усмехается, и это дыханием отзывается у меня на шее. Очевидно, что мой вопрос его нисколько не тревожит, а только дает еще один повод показать мне, насколько мало теперь для него значат чужие мнения.

— Мне все равно, что они думают и что скажут, — уверенно произносит он прямо мне в ухо. — Меня не интересует чужое право решать за меня, с кем мне жить и кого я должен держать на расстоянии ради их удобства. Я их король, и им придется смириться с любым моим желанием, нравится им это или нет.

Я поворачиваю голову, пытаясь увидеть его лицо через плечо.

— Ты говоришь о людях и о троне так, будто уже все решено.

— Потому что уже все решено. Я верну Веларрон, Селина, и ты будешь рядом со мной там, где тебе и место.

— А если я не соглашусь?

— Ты согласишься, Селина, — произносит он низко и уверенно.

Я пытаюсь сдержать следующий стон, но он всё равно вырывается, когда его рука касается особенно чувствительного места. Вода вокруг нас плещется в такт моим движениям, а я уже не могу ни думать, ни спорить, ни притворяться, что мне это не нужно.

— Быть королевой значит быть твоей женой? — спрашиваю я неровно, цепляясь пальцами за мокрый камень, пока его рука все еще удерживает меня там, где дыхание сбивается само собой. — Так это у вас, у людей, называется?

Его рука замирает, а дыхание у моего уха на миг сбивается.

— Да. Именно так это называется.

У меня с губ срывается тихий смешок, больше похожий на короткий выдох, потому что я и правда хочу задеть его этим словом, хочу хотя бы на миг выбить из этой пугающей уверенности, заставить почувствовать неловкость там, где он так спокойно решает за нас обоих. Я поворачиваюсь к нему и, скользнув взглядом по его лицу, нарочно задерживаюсь на его губах, потом снова поднимаю глаза выше, прищурившись.

— Значит, муж и жена, — произношу я медленно, и его рука, оказавшаяся на моей пояснице сжимается крепче. — Одна постель, один двор, один трон, общие покои, общие взгляды советников, общий стол, где все будут смотреть не на твою корону, а на меня рядом с тобой, пытаясь понять, как именно их король дошел до того, чтобы взять в жены эриду. И ты правда хочешь услышать, как меня будут называть твоей женой вслух, Каин?

Он не отводит взгляда, и в его лице нет ни тени того смущения, на которое я рассчитывала, только что-то еще более опасное, чем прежде, потому что эта тема явно не ставит его в тупик, а, наоборот, цепляет слишком глубоко. И я вдруг с неприятной ясностью понимаю, что сама открыла дверь туда, куда лучше было не лезть. Он медленно проводит пальцами вверх по моей спине, останавливаясь на шее.

— Хочу, — отвечает он глухо, и у меня внутри что-то предательски вздрагивает. — Хочу слышать это от других. Хочу слышать это от тебя. Хочу, чтобы ни у кого не осталось ни одного сомнения, кто ты для меня. И мне особенно нравится, что ты сама начала говорить об этом.

— Жена, — хмыкаю я. — Как будто стоит только назвать меня этим словом, и я уже покорно встану рядом, позволю надеть на себя все, что вы там надеваете своим королевам, и стану смотреть на тебя снизу вверх, как положено хорошей человеческой супруге.

— Снизу вверх ты на меня никогда не смотрела. И именно поэтому я хочу видеть тебя рядом с собой, а не позади.

Я отвожу взгляд всего на миг, но он успевает это заметить, конечно успевает, и мне хочется укусить себя за язык за то, что эта игра вдруг начала идти совсем не туда, куда я собиралась ее вести. Я скольжу пальцами по мокрой коже его груди, скорее по инерции, чем намеренно, и сразу хочу убрать руку, но поздно, потому что он уже перехватывает мое запястье и подносит к губам, не сводя с меня глаз.

— А как у людей с этим бывает, — спрашиваю я, стараясь вернуть себе прежний тон, хотя голос становится мягче сам собой. — Ты поведешь меня перед всем двором, назовешь своей женой, и все должны будут сделать вид, что это правильно? Или мне еще придется клясться тебе в послушании, пока твои лорды будут давиться от ужаса?

Эти слова только разогревают его сильнее. Каин целует внутреннюю сторону моего запястья, потом опускает эту же руку себе на плечо и придвигает меня ближе, так что между нашими телами под водой не остается почти ничего.

— Попробуй поклясться мне в послушании, — произносит он, уже мне в губы. — Я хочу посмотреть, как ты сумеешь это выговорить, не начиная злиться.

Я вспыхиваю так резко, что мне уже неясно, что сильнее, досада или то опасное, влажное тепло, которое снова разливается внутри от его голоса, от этой близости, от того как он ловит каждую мою попытку уколоть его.

— Тебя это забавляет, — шепчу я с раздражением, которое уже плохо скрывает смущение. — Я пытаюсь поставить тебя в неудобное положение, а ты смотришь на меня так, будто я шепчу тебе что-то совсем другое.

— Потому что ты и правда шепчешь мне совсем другое, Селина. Ты говоришь королева, жена, и ждешь, что это меня остановит. А я, к твоему несчастью, слишком хорошо представляю тебя в каждом из этих слов.

Я прикусываю губу, потому что ответить сразу не выходит, а молчание между нами становится слишком красноречивым, и он, конечно, чувствует это мгновенно. Его ладонь на моей шее скользит выше, зарываясь в мокрые волосы на затылке.