В груди шевелится то самое глухое, упрямое чувство, которому я привыкла доверять. Отталкиваюсь от стены и, вместо того чтобы продолжить путь к дому Мирель, осторожно направляюсь к конюшне. Толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь, ожидая увидеть стойла, услышать привычное фырканье, глухой перестук копыт, увидеть своего коня, который, наверное, давно одичал без меня или достался кому-то из стражей.

Вместо этого я вхожу в длинное помещение и замираю прямо на пороге.

Лошадей нет.

Ни одной.

Вся конюшня переделана так грубо, что от прежнего вида остались только балки под потолком да каменные стены, а все остальное занято клетками, внутри которых сидят люди, и их слишком много, чтобы не понять сразу, что именно здесь происходит.

Охота Карда была не на оленя и не на кабана.

Они ловят людей.

Я делаю шаг, не осознавая этого движения, и в этот момент один из сидящих ближе к прутьям резко поднимает голову, впиваясь в меня острым взглядом, в котором нет ничего, кроме открытой, жесткой ненависти.

— Еще одна голодная тварь пришла, — хрипло бросает он, подаваясь вперед.

— Что ты на нее рычишь, Рик. Она, кажется, сама не совсем понимает, куда зашла, — протягивает мужчина из соседней клетки. — Или понимает, но делает вид, что удивлена, — добавляет он уже тише, проводя пальцами по прутьям, — что, впрочем, тоже занятно.

Я смотрю на них, на эти клетки, на лица за прутьями, на цепи, брошенные в углу, и внутри поднимается такая ясная мысль, что от нее хочется не кричать даже, а просто что-нибудь разбить, потому что Мирель, видимо, решила, что самый разумный способ прокормить Луциор — это держать людей в клетках, как запас на черный день. Только она не понимает, чем это для нас обернется. Если люди узнают, а они узнают, тогда они сюда придут не с разговорами и не со старыми сказками о чудовищах. Они придут с мечом, с огнем, с арбалетами, с собаками, с ненавистью, и будут убивать нас всех до последнего.

Я не должна вмешиваться. Понимаю, что только вернулась, что сама едва стою на ногах, что у меня нет права рваться в их порядок. Но не могу. Просто не могу, особенно после того, что Мирель сделала с Каином, и мысль о том, что все это связано, уже впивается в меня так глубоко, что я разворачиваюсь раньше, чем кто-либо успевает снова заговорить.

Стремительно вылетаю из конюшни и бегом поднимаюсь к дому Мирель. Хочется увидеть ее лицо и услышать, как именно она собирается это оправдывать.

Я толкаю дверь без стука, вхожу внутрь и уже на пороге резко замираю.

Кард вжимает Мирель в край стола, навалившись на нее всем телом и жадно целует ее, с каким-то злым голодом. Его ладонь уже скользит ей по бедру, а сам он тесно прижимается к ней, двигаясь так откровенно, что на миг меня обдает новой волной раздражения. Мирель опирается руками позади себя о край стола, запрокинув голову ровно настолько, чтобы принимать его поцелуи без всякой нежности. Потом она открывает глаза и замечает меня поверх его плеча.

— Что случилось, Селина? — спрашивает она, не отрываясь от Карда, а только чуть поворачиваясь ко мне лицом.

Я смотрю на них секунду, слишком долго для вежливости и слишком мало для настоящего удивления, потом захлопываю за собой дверь и подхожу ближе.

— Я была в конюшне. Там люди в клетках. Что это значит, Мирель?

Кард оборачивается, недовольный тем, что я прервала его на самом приятном месте. Верховная проводит пальцами по его волосам, как если бы успокаивала злого зверя, и снова смотрит на меня.

— Это именно то, о чем ты подумала, Селина. Люди наш источник имфириона. Слишком долго мы играли в благородство. Брали у людей только столько, сколько нужно, отпускали их, позволяли им уходить и рассказывать друг другу сказки о том, какие мы чудовища. И знаешь, что изменилось за все это время? Ничего. Они все равно нас ненавидели, и все равно шли за нами с крюками и цепями. Так почему бы не дать им то, кем они нас всегда видели? Мы чудовища, а они наша пища. А пищу не отпускают обратно в лес.

Кард коротко усмехается, все еще стоя вплотную к ней.

— Они просто зверюшки, — лениво бросает он. — Мясо на ножках с вкусными эмоциями внутри. Мы держим их в стойле, чтоб не бегали и не кусались. Удобно, правда?

— Удобно? — повторяю я раздраженно. — Вы превратили конюшню в клетку для людей и думаете, что это просто удобно? Они уже наверняка подозревают, куда пропадают их родные и соседи. И однажды придут сюда, сожгут Луциор вместе с нами всеми, потому что мы наконец-то дали им настоящую причину для мести.

Мирель смотрит на меня равнодушно, не придавая значения моим словам.

— Пусть приходят, — отвечает она спокойно. — Мы готовы. А пока они боятся, мы сыты. Ты же сама знаешь, каково это — голодать, когда иней ползет по венам. Или забыла, пока валялась за Гранью?

— Зверюшки, говорю же, — грубо повторяет Кард. — Сидят и ждут, когда мы придем поужинать. А ты, предательница, лучше не суйся, пока не решили, что с тобой делать. Мирель еще добрая, что вообще пускает тебя сюда.

— Вы так спокойно об этом говорите только потому, что люди еще не пришли, — резко отвечаю я, складывая руки перед собой. — Но когда придут...

— Когда придут, — обрывает меня Мирель, и в ее голосе наконец появляется твердость, — мы покажем, на что способны. Ты слишком недооцениваешь нас. Эзар всегда был прав. Мы выше людей. Всегда были выше. А ты все испортила, предав нас в тот момент, когда должна была выбрать своих. Кард прав, я слишком добрая… к твоему счастью.

— Если ты так презираешь меня, почему вернула?

— Мне нужно было проверить свои способности, — отвечает она без колебаний. — Как видишь, они работают.

— Способности? Ты пережила осушение?

Мирель улыбается едва заметно.

— Я пережила не одно осушение, Селина. Как и все, кто остался и решил больше не жить по старым правилам. Или ты думала, что мы и дальше будем голодать, как раньше, ждать милости от леса, вымаливать у людей крупицы, довольствоваться остатками? Прежняя жизнь закончилась. Век, когда эриды были изгоями в этом мире, тоже.

Кард наконец отрывается от нее, но только затем, чтобы встать рядом, опираясь бедром о стол и глядя на меня с откровенным удовольствием, как на драку, которая его развлекает.

— Либо мы жрем, либо нас режут. Мне, честно говоря, надоело быть вторым вариантом.

Я перевожу взгляд с него на Мирель, и в этот миг особенно ясно понимаю, что передо мной уже не просто правительница Луциора и не просто старая хладница, привыкшая выбирать жесткость, а кто-то, кто переступил черту так давно, что больше не видит ее под ногами. И хуже всего не то, что она говорит это с убежденностью, а то, что в чем-то она права, потому что голод действительно ломает, страх действительно превращает в зверя, люди действительно нас ненавидят, но между выживанием и этим есть грань, и она ее уже не просто стерла, а выжгла дотла.

— Ты ведешь нас к войне, — произношу я, сжимая челюсть и глядя прямо на Мирель, которая лишь слегка приподнимает бровь, принимая мои слова спокойно и без малейшей реакции. — Не к охоте, не к выживанию. К войне. И если она начнется, в ней умрут все, и люди, и эриды, и ты это знаешь.

— Война уже давно идет, Селина, просто раньше мы делали вид, что не замечаем ее.

На несколько секунд в кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только слишком тяжелым дыханием Карда, который явно все еще недоволен тем, что я помешала им. А я стою посреди комнаты и понимаю, что пришла сюда за ответом, но получила не ответ даже, а объявление новой власти, в которой людей держат в клетках, Каин возвращается не таким, каким умер, а Мирель смотрит на все это с ледяным спокойствием эриды, уверенной, что история наконец повернулась в ее сторону. И это злит. Она играет в какие-то игры, в которые мы с Каином замешаны, а я не хочу играть по ее правилам.

— Ты специально забрала у Каина жалость? Хотела, чтобы он превратился в безжалостное оружие, которое можно направить куда угодно, лишь бы оно служило твоим целям?