— Они боятся воды и не сунутся сюда, — бросаю я, подхватывая уцелевшую часть топора.

— Не сунутся? — доносится сверху хриплый голос.

Я резко вскидываю голову и вижу эрида на уступе скалы. Он худой, с белыми волосами до плеч, подстриженными небрежно. Лунный свет ложится на его лицо так резко, что я сразу замечаю длинный шрам, пересекающий правую сторону от лба через глаз вниз по щеке, и этот шрам только сильнее подчеркивает его неестественно безумный взгляд. Лук у него уже натянут, стрела смотрит точно мне в лицо, и даже отсюда видно, как его фиолетовые глаза светятся с неподвижной холодностью.

— Тогда, человек, тебя, наверное, не затруднит бросить то, что осталось от топора, и подняться наверх вместе со своим другом. И без глупостей. Если кто-то из вас решит, что быстрее меня, я проверю это стрелой.

Адарис тихо ругается себе под нос, но все же отступает от льда первым, подняв руки в стороны так, чтобы этот беловолосый видел, где они находятся. А я стою на месте. Просто стою, сжимая в руке обломок топора и глядя себе под ноги, туда, где подо льдом лежит Селина. Она здесь. Так близко, что у меня от этого сводит грудь. После всего пути, после леса, снега, этой проклятой ночи я наконец дошел до нее, встал прямо над ней, и теперь какой-то эрид с луком требует, чтобы я просто развернулся и ушел. Я даже шаг сделать не могу. Если сейчас отойду, значит снова оставлю ее одну.

— Я сказал, наверх, — повторяет шрамированный уже жестче, сильнее натягивая тетиву. — Второй раз я обычно не прошу.

Я мучительно медленно разжимаю пальцы.

Обломок топора падает на лед с глухим стуком и остается лежать у моих ног. Несколько секунд я просто смотрю на него, потом делаю первый шаг вперед.

— Вот так, — доносится сверху голос эрида. — Уже лучше. Еще несколько шагов, человек, и, возможно, этот вечер закончится для тебя не так быстро, как я рассчитывал.

Я ничего ему не отвечаю. Сейчас у меня нет для него слов. Только холод во рту, тяжесть в груди и глухая ярость, от которой хочется не говорить, а рвать руками лед, камень, чужие глотки, все, что стоит между мной и Селиной.

Когда под сапогами снова оказывается снег у кромки берега, я на миг закрываю глаза. Всего на миг. Потом открываю и начинаю подниматься по склону к Адарису, ощущая каждый шаг, как собственное поражение.

Когда мы оказываемся наверху, я могу рассмотреть того эрида лучше. Он моложе, чем показалось сначала, но в этом лице нет ничего живого, только застывшая жесткость эрида, который привык причинять боль и смотреть на нее без интереса. Связка ключей на поясе тихо звякает, когда он двигается, а сам он даже не моргает, продолжая держать нас на прицеле.

— Люди, — бросает он презрительно. — Вечно суются туда, где их жрут. Удивительная глупость.

— Зато последовательная. Мы хотя бы не разочаровываем, — отвечает ему Адарис.

Эрид даже не улыбается, только склоняет голову набок, рассматривая его как любопытное насекомое.

— Идите вперед.

Он делает короткое движение наконечником стрелы, указывая направление, и мы идем, слыша за спиной его легкие шаги. Понятия не имею, куда этот эрид собирается нас вести. Я перевожу взгляд на каменные дома, прижавшиеся друг к другу. Селина жила здесь. Ходила по этим тропам, открывала какую-то дверь, поднималась по каким-то ступеням, смотрела на озеро, на застывший водопад, на те же самые крыши под снегом. Задолго до того, как люди поймали ее и притащили в Веларрон, у нее был этот город, и от одной этой мысли внутри поднимается колкое чувство, будто я слишком поздно касаюсь той части ее жизни, о которой раньше не задумывался.

Кажется, с тех дней пролетела целая жизнь. Слишком длинная и тяжелая, наполненная кровью, войной, смертью. А по человеческому счету прошел всего год с небольшим. Жалкий срок для такого количества боли.

Снег тихо хрустит под сапогами, а перед глазами вдруг встает совсем другой свет, не этот лунный, ледяной, а туманный и ранний, ложащийся на мост у реки. Я вижу Селину так ясно, будто то утро снова стоит передо мной. Белые волосы, холодное лицо, спокойный взгляд, от которого у меня тогда внутри что-то зацепилось с первой секунды. Потом вспоминается другой день. Площадь. Столб. Цепи. Толпа, жаждущая зрелища. И она, раненая, измученная, но все такая же невозмутимая. Ненависть, крики, жадные глаза и вся эта грязная человеческая жажда расправы проходили мимо нее.

Я могу сколько угодно повторять себе, что тогда все решала необходимость. Что Селина была нужна мне ради отца. Что я думал только о слезе, о последнем шансе вернуть к жизни Родена. Я могу раскладывать это по словам, как удобно для собственной совести, только память упрямо возвращает меня к простому и куда более мерзкому факту. Я видел ее взгляд и все равно привел в тот проклятый дом. Сам. Своими руками отдал в место, где ее приковали, где над ней проводили эксперименты. От этой мысли меня снова прошивает холодом, только уже изнутри. Я иду между домами Луциора, в сердце ее мира, и чувствую вину так ясно, что она становится осязаемой.

Больше всего сейчас мне хочется одного. Найти ее. Прижаться к ней всем телом, крепко обнять, уткнуться лицом в ее волосы и просто держать, не отпуская. Я скучаю по Селине так, как ни по кому и никогда не скучал при жизни. Гораздо сильнее, чем вообще считал для себя возможным.

Знаю, что Селина существует где-то там, за Гранью. И все же здесь, в этом мире, я чувствую только пустоту утраты, знакомая каждому, кто лишился той, кого любил.

Я не сразу замечаю, как мы останавливаемся у одного из домов, ничем снаружи не примечательного, если не считать того, что дверь у него тяжелая и окованная железом. Одной рукой эрид распахивает ее, второй толкает меня между лопаток наконечником стрелы.

Я вхожу первым, Адарис сразу за мной, и после холода озера, тепло помещения, болезненно ударяет в лицо. Дом оказывается просторнее, чем казался снаружи. В камине горит огонь, отбрасывая на стены теплые рыжие отсветы. У дальней стены стоит широкий стол, заваленный бумагами, на другом разложены карты, прибитые к дереву и прижатые ножами по углам. На стене висят мечи и копья, а в стороне я замечаю наш веларронский щит с черным драконом на потемневшем поле, и от одного этого вида внутри сразу поднимается настороженность.

У стола, не оборачиваясь на шум, стоит эрида. Высокая, статная, в белоснежной одежде с белыми волосами, стянутыми в тугую косу на затылке. Она склонилась над бумагами, одной рукой придерживая лист, другой медленно ведет пальцем по строкам, не обращая на нас никакого внимания, будто наш приход для нее лишь досадная помеха, но не неожиданность. Позади нас дверь захлопывается с глухим стуком. Шрамированный эрид опускает лук, но не настолько, чтобы мы об этом забыли.

— Нашел этих двоих самоубийц у озера, — произносит он, небрежно кивнув в нашу сторону. — Один долбил лед в озере, второй топтался рядом.

Только теперь эрида у стола поднимает взгляд. Сначала лениво и без интереса, но уже в следующее мгновение ее лицо меняется. Совсем чуть-чуть, едва заметно, и все же я успеваю увидеть, как ее глаза расширяются.

— Дариан?

Адарис сразу вскидывает бровь, и по его лицу видно, как его уже начинает утомлять привычка других видеть в нем брата.

— Мимо, эрида. Я Адарис. А ты, если память меня не подводит, Мирель Вран. Хладница, что служила змеюке Дояне.

Эрида смотрит на него еще несколько секунд, потом склоняет голову набок, и выражение ее лица снова становится равнодушным.

— Возможно, — отвечает она небрежно. — Я уже забыла, как ее звали. Людям я давно не служу.

Она делает шаг в сторону, оставляя бумаги на столе, с слишком спокойным лицом, на котором даже удивление выглядит чем-то чуждым.

— Но куда занятнее другое, — продолжает она, разглядывая Адариса. — Прошло больше века, а ты почти не изменился. Выглядишь, конечно, хуже, но ни на день не постарел.

Адарис хмыкает и скрещивает руки на груди с той небрежной наглостью, за которой обычно прячет настороженность.