Я качаю головой.

— Есть более действенные способы. Убедить, например.

Он усмехается уголком рта.

— Убедить?

— Да, — отвечаю я. — Представь себе, такое иногда работает. А вообще, Веллу даже уговаривать не придется. Она любит старые книги слишком сильно, чтобы упускать такую возможность. Именно из-за этой ее тяги к древностям она и нашла способ вернуть меня из-за Грани. Если у нее действительно вышло такое, я совсем не удивлюсь, если в этой книге и правда окажется что-то похожее на то, о чем ты думаешь, эрида.

Ривен поворачивается в мою сторону, и в этот раз в его лице меньше насмешки, чем раньше.

— Это все, конечно, очень хорошо, — говорит он, растягивая слова, — древние книги, девчонка с любовью к пыли, тайны прошлого. Но вы правда думаете, что книга сейчас важнее того, что твой брат… не знаю, как тебя вообще теперь называть, человек. Король. Принц. Воскресший покойник. В общем, твой брат обезумел и запер нас здесь.

Я смотрю на него, не находя ответа сразу, потому что сам еще не понимаю, во что это все выльется. Какое решение примет Теоден, когда перестанет прятаться за этой жалкой паузой. Не знаю, что он сделает, и мне все равно. Но я точно знаю, что не собираюсь сидеть здесь и ждать, пока он решит, что с нами делать. У меня нет на это времени. Пока я сижу здесь, связанный и бесполезный — Селина одна. Там. За Гранью. И я не позволю этому длиться дольше, чем уже длится.

— Теоден не обезумел, — говорю я наконец. — Он просто делает то, что умеет. Хватает, прячет, тянет время, надеясь, что за это время появится решение. Иногда это даже работает.

— А сейчас? Работает? — спрашивает Ривен.

Я качаю головой.

— Сейчас нет.

— Тогда, может быть, начнем думать не о том, как древняя книжка объяснит вам прошлое, а о том, как нам выбраться отсюда до того, как твой осторожный брат решит, что самый надежный способ сохранить тайну — это прикопать нас где-нибудь под стеной, — продолжает он. — Нас связали. Заперли. Охрану наверняка поставили. А снаружи целый дворец людей, которым не нужно много причин, чтобы снова начать резать эридов, если слухи пойдут не в ту сторону.

— Он прав, — произносит Элария. — Нам нужно думать, как выбраться. Он ваш родственник, — она поднимает на меня взгляд, — возможно, с вами он ничего и не сделает. Найдет способ оправдать, объяснить, спрятать. Но нас с Ривеном он не пощадит.

— Король не посмеет тебя тронуть, — резко влезает Адарис, поворачиваясь к ней всем телом, насколько позволяют веревки. — Элария, я не позволю этого. Не после всего. Не после того, как я снова нашел тебя спустя столько лет, спустя… — он на мгновение сбивается, не в состоянии до конца произнести эту пропасть времени, — я не отдам тебя ему. Никому.

Он сжимает руки, и веревка скрипит, впиваясь в кожу, но он не замечает этого.

— Если он хоть попытается… я остановлю его.

Я уже собираюсь вставить слово, когда из темного прямоугольника под самым потолком доносится шорох. Все головы в сарае поворачиваются туда одновременно. Сначала я вижу только тонкую тень, явно не мужскую, потом край юбки, ладонь на раме, и в следующее мгновение в окно, слишком узкое и неудобное для любого разумного проникновения, осторожно, но уверенно перебирается Велла.

Она двигается неуклюже лишь секунду, пока ищет ногой опору на перекладине, затем мягко спрыгивает вниз, выпрямляется, поправляет выбившуюся из косы прядь и, словно совершенно не замечая абсурдности своего появления, переводит на нас спокойный внимательный взгляд.

Я смотрю на нее несколько мгновений и не удерживаюсь от горькой усмешки.

— Это то, о чем я говорил… любительница древних фолиантов явилась за книгой.

Велла не спешит отвечать на мою колкость, подходит ближе, и в полумраке сарая ее лицо кажется еще бледнее обычного, зеленые глаза горят тем самым лихорадочным интересом, который я слишком хорошо помню. Платье на ней простое, темное, на плечи наброшен плащ, волосы заплетены в сложные косы, и весь ее вид мог бы показаться кротким, если бы я не знал, насколько опасно для всех вокруг становится это ее спокойствие, когда рядом оказывается древняя тайна, запретный текст или давно умерший человек из ее прошлого, которого она решила вернуть.

Она останавливается прямо передо мной, опуская взгляд, и на мгновение в ее лице проступает то, что может увидеть только тот, кто слишком давно ее знает, почти болезненная нежность, от которой мне вдруг становится тяжелее, чем от всех веревок сразу.

— Я действительно слишком люблю все древнее, — произносит она с мягкой улыбкой. — Рада, что ты запомнил этот факт обо мне, Каин.

— Ты знаешь, на каком языке написана книга? — быстро спрашивает Элария.

Велла переводит на нее взгляд и качает головой.

— Сам язык я не знаю.

Ривен тут же тихо цыкает, откидываясь затылком на доски.

— Ну конечно. Иначе было бы слишком удобно. Девушка влезает в окно посреди ночи, приносит спасение, открывает древнюю книгу, читает вслух истину мира, и все счастливо расходятся по домам. Я уже почти поверил в эту сказку.

Велла даже не смотрит на него.

— Но я знаю того, кто знает, — говорит она, и только после этого в сарае снова становится по-настоящему тихо.

Я прищуриваюсь, вглядываясь в ее лицо, стараясь понять, где здесь заканчивается ее обычная одержимость и начинается что-то иное, более опасное.

— Ты пришла сюда ради книги?

Она наконец смотрит прямо на меня.

— Не только. Я бы с радостью вытащила отсюда всех, если бы это было возможно. Но вы, — она обводит взглядом меня, Ривена и Адариса, — в это окно не пролезете. За дверью стража. И даже если бы вам удалось выйти, побег троих мужчин, двое из которых выглядят так, что их невозможно не заметить, увидит весь двор. Спрятать вас сейчас не выйдет.

Она поворачивает голову к Эларии и указывает на нее подбородком.

— А вот она Теодену не нужна. Не так, как вы. Я заберу ее. Потом вернусь за вами.

— Нет, — отрезает Адарис так резко, что слово почти звенит в холодном воздухе сарая. — Я ее никуда с тобой не отпущу.

Велла переводит на него взгляд без всякого раздражения, но в этом спокойствии есть что-то неприятное, она явно уже давно решила, что будет делать, и чужое несогласие для нее просто часть шума.

— У тебя нет выбора.

— Есть, — бросает он. — Эларии нужен имфирион. Она не может просто уйти куда-то. Она не возьмет его у тебя. И не у всякого другого.

— Туда, куда мы пойдем, — отвечает Велла, — имфириона будет предостаточно для нее.

На этом я уже поднимаю голову по-настоящему настороженно. Она говорит так, будто подготовила не просто побег, а целый маршрут, и от этого мне становится не по себе.

— Для чего ты помогаешь? — спрашиваю я, не отводя от нее взгляда.

Велла смотрит на меня долго, и в ее лице, как всегда, почти ничего нельзя прочесть, кроме этой тихой сосредоточенности.

— Ты знаешь ответ, — говорит она. — Мне интересна книга.

Я усмехаюсь одними губами, хотя веселого в этом нет ничего.

— А меня? — спрашиваю я. — Зачем ты вернула меня?

На этот раз она молчит дольше. Ее зеленые глаза темнеют, и я почти жалею, что спросил, потому что и сам прекрасно знаю, какой ответ услышу, если она решит быть честной до конца.

— Ты знаешь ответ на этот вопрос, Каин, — произносит Велла тихо. — Зачем спрашиваешь?

Она опускается на колени перед Эларией и начинает быстро, уверенно распутывать веревку на ее запястьях, работая маленьким ножом так ловко, будто делала это уже не раз. Элария терпеливо ждет, хотя вся в напряжении, и стоит последней петле ослабнуть, как она сразу вырывает руки вперед, коротко морщась от боли, поднимается и бежит к своей сумке, брошенной в сене у стены. Падает рядом на колени, лихорадочно роется внутри, и только когда пальцы нащупывают нужное, выдыхает тише.

Книга на месте.

Велла подходит ближе и смотрит на нее уже без всякой попытки скрыть интерес. В ее лице снова появляется тот самый голодный блеск, как у человека, который слишком долго искал нечто невозможное и вдруг видит его перед собой.