Я почти касаюсь ручки, потянувшись к ней, когда по ту сторону вдруг раздается стук.

Рука замирает в воздухе.

На одно короткое, ослепляющее мгновение внутри вспыхивает мысль о Каине, такая быстрая и жадная, что я успеваю даже вдохнуть с облегчением, но тут же сама же ее обрываю. Каин не стал бы стучать. Он никогда не стучит.

Стук повторяется, уже настойчивее.

Я медленно опускаю ладонь на ручку и распахиваю дверь.

На пороге стоит Эзар Дарр.

Несколько секунд я просто смотрю на него, не двигаясь. Белые волосы, тяжелый взгляд, спокойная осанка, сцепленные за спиной руки, словно он пришел не в дом за Гранью, а в мой дом там в Луциоре, где все еще имеет право входить без приглашения.

— Ты убила меня, Селина.

Я чувствую, как уголок рта сам собой дергается в сухой, усталой усмешке.

— Ты опять пришел мне об этом напомнить? — отвечаю я, не отступая с порога и не делая попытки впустить его. — Если так, то можешь не утруждаться. Я помню, но если ты надеешься, что я вдруг упаду перед тобой на колени и начну просить прощения… — я качаю головой. — То, боюсь, тебе придется ждать очень долго.

— Я не жду, что ты упадешь передо мной на колени, — произносит он спокойно. — И уж тем более не жду извинений. Сожаление — человеческая привычка, а ты слишком долго была эридой, чтобы внезапно научиться такому удобному способу облегчать совесть.

Он делает короткую паузу, разглядывая меня внимательно.

— Но все-таки меня занимает одно, — продолжает он уже тише. — Ты очень спокойно стоишь перед тем, кого убила, и даже не пытаешься объясниться, почему ты это сделала.

Я смотрю на него и чувствую, как между нами снова встает напряжение, знакомое до боли и слишком привычное. Только теперь в нем нет ни моего страха перед Верховным, ни той власти, которую я когда-то за ним признавала. Здесь, за Гранью, он не может приказать мне склонить голову, не может послать стражей, не может вписать мое имя в Книгу Памяти как имя преступницы. И все же в его взгляде остается что-то такое, от чего у меня невольно напрягается спина.

— Так ты все-таки ждешь объяснений? — спрашиваю я, прищурившись. — Твоя душа не может успокоиться и поэтому ты приходишь? Снова и снова стоишь у моей двери, задаешь одни и те же вопросы, надеясь, что однажды услышишь другой ответ.

Он ничего не отвечает.

Мы просто смотрим друг на друга, и тишина долго тянется между нами, как нить, которая еще не рвется только потому, что оба слишком упрямы, чтобы отвести взгляд первыми. И именно в этой тишине я вдруг думаю о том, что Эзар был первым, кого я увидела за Гранью. Он заявился в этот дом и встал посреди комнаты с тем же спокойным лицом, словно не я вцепилась в его запястье, утягивая в озеро. Тогда я не знала, что думать, не знала, как вообще возможно видеть здесь именно его, а не Каина, не Ривена, не кого-то, кто имел бы для меня больше смысла. Потом появился Каин, и после этого я видела Эзара только однажды, тоже в тот момент, когда Каина рядом не было. Словно он всегда приходит в пустую щель между моим ожиданием и чужим отсутствием.

Я медленно выдыхаю.

— Хорошо, — говорю наконец. — Я поговорю с тобой. Только пообещай мне одну вещь.

Он поднимает бровь.

— Ты ставишь мне условия?

— Представь себе. Смерть сделала меня смелее. Я просто хочу закончить этот разговор раз и навсегда.

— Что за условие?

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь удержать внутри то раздражение, которое поднимается при одном его присутствии.

— Ты перестанешь приходить в этот дом.

— Ты действительно думаешь, что можешь запретить мне приходить?

— Нет. Но я могу решить, открою ли дверь в следующий раз.

Тишина снова растягивается между нами, и я уже собираюсь закрыть дверь, когда он наконец делает шаг.

— Хорошо.

Я устало отступаю в сторону. Эзар заходит не торопясь, как входил когда-то в зал Обители Луциора, и я невольно отмечаю, что даже здесь он сохраняет эту свою властность. Я закрываю дверь, оборачиваюсь и вижу, как он останавливается посреди комнаты, переводя взгляд на очаг, на стол, на кружку с остывшим отваром, на нетронутый хлеб. На мгновение мне кажется, что он замечает слишком многое, и я уже начинаю жалеть, что впустила его, но теперь поздно.

— Кажется, я ошибся в тебе. Ты все же слишком очеловечилась, Селина, — произносит он, переводя взгляд на стол. — Чай. Хлеб. Предметы, которые тебе даже не нужны, но ты все равно упрямо держишь их при себе, словно эта маленькая сцена из человеческой жизни способна сделать тебя ближе к ним. Словно, повторяя их привычки, ты пытаешься убедить себя, что ты не эрида, а что-то иное. Почти человек.

Я коротко усмехаюсь, хотя внутри тут же поднимается раздражение, потому что он думает, что все еще имеет право оценивать, кем мне быть и что держать на своем столе.

— Забавно слышать это от тебя, — отвечаю я, опираясь ладонью о спинку стула, чтобы не выдать, как резко меня задели его слова. — Раньше ты говорил совсем другое. Что мы должны многому учиться у людей, если хотим выжить среди них. Что их привычки, их речь, их слабости нужно понимать лучше, чем они сами, если мы хотим оставаться сильнее. Или это правило действовало, пока ты сам решал, чему именно мне учиться?

— Учиться, да. Но становиться ими — нет. Между маской и превращением всегда есть граница, и ты ее перешла.

— Не переживай за меня, — бросаю резко. — Я как-нибудь сама разберусь, что именно во мне осталось, а что изменилось.

Но он, конечно, не останавливается. Эзар никогда не останавливается, если чувствует слабое место.

— Я не переживаю, — отвечает он, делая шаг по комнате, позволяя себе занять в ней больше пространства. — Я лишь вижу последствия. Человеческие чувства сделали тебя слабой. Не осторожной. Не мудрой. Именно слабой. Ты стала уязвимой для привязанности, для страха потери, для надежды, которая всегда делает зависимым того, кто позволяет ей слишком глубоко пустить корни.

— Ничего нового, — говорю я. — Ты уже говорил мне это, помнишь? Там, на краю обрыва. Почти теми же словами. Видимо, даже после смерти не смог придумать ничего свежего.

Я надеюсь, что он хотя бы на секунду замолчит, но Эзар только наклоняет голову, отмечая мой тон и тут же откладывает это в сторону как нечто несущественное.

— Тогда ты еще могла не понимать всего до конца. Теперь понимаешь лучше. Ты стала зависима от человека. От одного-единственного человека, вокруг которого выстроила все, что считаешь теперь смыслом. И что особенно показательно, именно этот человек в конечном счете тебя бросил.

— Что?

Это слово вылетает прежде, чем я успеваю его сдержать, и по тому, как спокойно он смотрит на меня в ответ, я сразу понимаю, что он заметил слишком многое.

— Ты знаешь, что его нет. Откуда?

— Разве это трудно заметить? — его голос остается мягким, почти бесстрастным. — Здесь все слишком очевидно для того, кто умеет смотреть. Этот дом пропитан ожиданием. Твоя нервозность, эта поспешность, с которой ты собиралась выйти, нетронутый стол, взгляд, который ты бросила на меня, когда открыла дверь. Его нет рядом уже достаточно долго, чтобы ты перестала верить, будто это случайность.

Я чувствую, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Ты ошибаешься, — говорю я тверже, чем ощущаю себя на самом деле. — Каин не бросал меня.

Эзар не спорит сразу, и в этом молчании я почти слышу, как он выбирает самые точные слова, которыми удобнее будет ударить.

— Это Грань, Селина, — произносит он наконец. — Мир после смерти, где души встречаются. И ты правда ни разу не подумала о том, что к нему мог прийти кто-то важнее тебя? Кто-то, кого его душа выбрала бы раньше, чем тебя. Кто-то, ради кого он решил больше не приходить сюда.

Я хочу ответить сразу, резко, с презрением, но слова цепляются друг за друга, и Эзар видит эту мою запинку.

Конечно, видит.

И продолжает.

— Люди любят возвращаться к тем, кто сделал их счастливыми, — говорит он уже тише, будто теперь ему незачем повышать голос, потому что нужная трещина уже появилась. — К тем, рядом с которыми они чувствовали покой, радость, принадлежность. Скажи мне честно, Селина, ты делала его счастливым? По-настоящему. Или только мучила. Помнится, при жизни ты его предала, причем не один раз. Именно ты сделала его узурпатором среди своих же. Именно ты осушила его отца. Именно после твоих действий вся его жизнь пошла по той дороге, которая закончилась войной, смертью и этой Гранью.