Ривен щурится, и по тому, как у него меняется лицо, я понимаю, что последнее замечание попадает точно в цель, но отступать он, конечно, не собирается.

— А, вот теперь понятнее, — тянет он, склоняя голову, и в голосе снова появляется знакомая колючая насмешка. — Нет, контроль я не теряю. Не падаю в снег от слабости, не бросаюсь на прохожих, не плачу по ночам и не чувствую внезапного желания исповедаться тебе во всех грехах. Голода чуть больше, это да, но я и без твоих объяснений догадался, что после того, как ты залила в меня запас на пол-Луциора, во мне что-то будет вести себя не совсем обычно. Так что, если тебе нужен точный ответ, то вот он. Я жив, стою на ногах, никого пока не сожрал, и это, по-моему, отличный результат.

Мирель смотрит на него еще секунду, уже не скрывая раздражения, и в воздухе между ними повисает напряжение, но именно в этот миг возвращается Кард, и в его руке я сразу замечаю темный прямоугольник, завернутый в потертую ткань.

— Нашел, — произносит он, переводя взгляд с Мирель на меня. — Лежала там, где и должна была лежать. Не пылилась, не гнила, не развалилась, если это тебя вдруг беспокоило.

Я принимаю книгу из рук Карда, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость переплета, и сразу прижимаю ее ближе к себе.

— Нам с Ривеном пора, — говорю я спокойно, и плотнее запахиваю плащ, защищая книгу от ветра. — Я возьму лошадь Эзара и мы уедем в Веларрон до темноты. Мне не хочется задерживаться здесь дольше, чем нужно, и думаю, всем от этого будет только легче.

Я уже делаю шаг в сторону старой дороги, по которой когда-то спускались к конюшням, но Мирель останавливает меня прежде, чем я успеваю уйти далеко.

— Подожди. Не туда.

Кард тихо хмыкает, и указывает рукой в противоположную сторону, туда, где раньше были склады и мастерские у нижней стены.

— Тех конюшен давно уже нет, — говорит он. — Их перенесли. Теперь конюшня в другой стороне, за северным проходом, ближе к внешней заставе. Если ищешь коня Эзара, то Грейхарна держат в крайнем стойле у дальней стены, отдельно от остальных, под навесом.

Я смотрю туда, куда он указывает, и внутри досадливо отзывается собственная глупость. Конечно. Конечно, я сглупила. За столько лет Луциор не мог остаться прежним, да и у Эзара уже давно должен быть другой конь, не тот вороной жеребец, которого я помню: резкий, нетерпеливый, с белой меткой у губы.

Я поправляю книгу под плащом, не давая этим мыслям задержаться на лице, и оборачиваюсь к Ривену.

— Пойдем, — говорю я. — Нам пора.

— Ты иди, Элария, — снова вмешивается Мирель. — А мне нужно переговорить с ним.

Во мне тут же поднимается подозрение. Я смотрю на Ривена, потом снова на Мирель, пытаясь понять, что она задумала, но на ее лице все то же ровное спокойствие, за которым ничего нельзя прочитать.

Я могла бы потребовать говорить при мне. Могла бы прямо сказать, что это выглядит как попытка что-то узнать или влезть между нами. Но книга в моих руках тяжело напоминает, зачем я пришла сюда. Я еще на миг задерживаю взгляд на Ривене, мысленно предупреждая его быть осторожнее, потом коротко киваю и все же отворачиваюсь.

Дорога к новым конюшням оказывается мне незнакомой. Луциор подсовывает новые повороты, другие стены, новые проходы между домами. Я спускаюсь по северному проходу, где ветер становится резче и несет с гор запах снега, сырого камня и конского пота. Мысли сами возвращаются к тому, что осталось позади. Мирель не стала бы задерживать Ривена без причины. Она слишком расчетлива для пустых разговоров. Значит, ей что-то нужно. Понять, что с ним сделал влитый имфирион, и решить, можно ли использовать это дальше.

Мне не нравится, что я оставила его там, даже понимая, что Ривен не тот, кого легко загнать в угол. Он упрямый, резкий, выводит из себя почти каждого, кто пытается им командовать, и именно поэтому тревога не уходит. С такими, как Мирель, опаснее всего не открытая угроза, а спокойствие, за которым она прячет свои намерения.

Наконец, из-за низкой каменной стены показываются новые конюшни. Они шире прежних, ниже, грубее, с длинным навесом и закрытым двором, куда ветер задувает меньше снега. Я нахожу крайнее стойло у дальней стены. Грейхарн стоит под навесом отдельно от остальных, огромный, темный, с тяжелой шеей и черной гривой, в которой кое-где уже серебрится возраст.

— Имя у тебя слишком сложное, — говорю, качая головой, и тянусь к сбруе, висящей рядом на крюке. — Я буду звать тебя Греем. Так проще, а мне сейчас не до высоких интонаций и любви моего брата к громким названиям.

Он только шевелит ухом, принимая это без всякого протеста, а я начинаю неторопливо снимать упряжь с деревянной перекладины, расправляя ремни и проверяя пряжки. Работа успокаивает. Всегда успокаивала. Особенно теперь, когда мысли снова начинают ходить кругами вокруг того, чего уже не изменить. Эзар и в этом остался верен себе. Он всегда создавал вокруг себя возвышенность, потому что простое было для него унизительным. В его мироощущении даже коня нельзя было назвать просто конем, а нужно было обязательно вложить в имя тяжесть, древний отзвук, и намек на силу. Даже в этом он не изменился.

Я затягиваю ремень, поправляю подпругу, разглаживаю ладонью темную шерсть у плеча, и в этот момент за спиной раздаются шаги, уже знакомые мне настолько, что я не вздрагиваю.

Ривен входит в конюшню, пригибая голову под низкой балкой, и в руке у него тяжелая сумка, изнутри которой что-то негромко звякает при каждом шаге. Он выглядит уставшим, но держится все так же ровно, словно никакого отдельного разговора с Мирель вовсе не было.

Я оборачиваюсь, задерживая взгляд на сумке.

— Что там у тебя? — спрашиваю, и он подбрасывает ее в руке чуть выше, словно нарочно давая услышать звон.

— Фриалы. Мирель дала с собой. Сказала, сейчас время тяжелое, запасы лишними не будут, особенно если тащиться в такую даль без остановки.

Я смотрю на него несколько секунд, потом на сумку, потом снова на него, и удивление выходит само, без всякого желания его скрывать.

— Мирель дала с собой фриалы. Какая неожиданная забота.

Ривен пожимает плечом, уже без прежней колкости, будто сам не видит здесь ничего удивительного или, наоборот, не хочет показывать, что видит слишком много.

— Время сейчас правда тяжелое, — говорит он, прислоняясь плечом к столбу у стойла. — Она это и сказала. Может, просто решила, что выгоднее отпустить нас сытыми, чем потом искать по дороге два высохших тела и книгу в придачу.

— Но это же Мирель, — произношу я, затягивая ремень сильнее, чем нужно, и только потом ослабляя пальцы. — Хотя…

Я не договариваю это вслух, но неприятная мысль уже складывается сама. Дело, возможно, вовсе не в ее щедрости и не в тяжелом времени. Дело в Ривене. Сначала она вытаскивает его после раны, вливая столько имфириона, что он до сих пор злится при одном упоминании этого. Потом отдельно расспрашивает о самочувствии. Потом отпускает с запасом фриалов, явно рассчитывая, чтобы он доехал без истощения и без лишнего риска.

Мирель ничего не делает просто так. Никогда.

Ривен, не замечая хода моих мыслей или делая вид, что не замечает, кивает в сторону прохода.

— Я еще и коня обменял, — говорит он. — Мне сказали, тут можно забрать Селининого. Мой после пути из Элмора еле дышит, да и тебе нужно срочно в Веларрон, так что лучше не тянуть обозом на одной замученной кляче. Возьму ее коня, а своего оставлю здесь, пусть отходит.

Он говорит это спокойно, но под конец все же отводит взгляд в сторону, мимо меня, туда, где за строениями лежит озеро. И я вдруг понимаю, что дело не только в дороге и не только в усталости его коня.

Наверное, он скучает по ней.

Настолько, насколько эрид вообще способен скучать, если у нас есть право на такое слово. Я никогда не спрашивала его о Селине. Не лезла туда, куда он сам не пускал. Я лишь слышала, как он говорил о ней в коротких паузах между переходами, и каждый раз это выходило будто само собой, словно он не замечал, что снова возвращается к ней. Но о Селине Ривен говорил чаще, чем об Эзаре. Намного чаще.