Сажусь, прислонившись к стене, сжимаю руками колени, жду, когда пальцы перестанут дрожать. И где-то глубоко внутри мелькают вопросы: Сколько я здесь? Часы? Дни? Кто меня оставил здесь, и зачем? Я прислушиваюсь к себе, нащупываю остатки связи с Дарианом. Ее нет. Совсем.

В груди разливается пустота.

Я шевелюсь, натягиваю на себя остатки платья, оно стало тяжелым и влажным, и мне кажется, что каждая складка одежды тоже промерзла. Я не могу согреться, как ни стараюсь, словно все тепло ушло из меня. И вдруг со стороны коридора слышу шаги. Дверь скрипит, отворяется резко. В проеме появляется стражник, плечи его широкие, на поясе висит связка ключей. Он держит за руку Эзара. У брата губа разбита, по подбородку стекает кровь, когда-то идеально гладкие волосы сейчас растрепаны, белоснежная одежда в пятнах, но он идет прямо и гордо, даже сейчас смотрит на все спокойно и уверенно. Стражник тянет его за собой, толкает так, что Эзар едва не падает, но он ловит равновесие и остается на ногах.

— Доигрался, эрид, — бросает стражник раздраженно и громко, — возомнил из себя героя, думал, что можешь тягаться с людьми? Посчитал, что ты выше нас и законов? Вот и посмотрим теперь, как долго ты выдержишь тут, когда за тебя никто не вступится.

Эзар смотрит на него сверху вниз, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони.

— С тобой я и не собирался тягаться, — спокойно отвечает он, — для этого нужно хотя бы что-то представлять из себя, а не просто размахивать ключами и чувствовать себя сильным рядом с решеткой.

Стражник фыркает, смотря на него с ненавистью, но потом только хлопает дверью, запирая ее на большой ключ и уходит, не оборачиваясь.

Я пристально вглядываюсь в брата, как он несколько секунд просто стоит и тяжело дышит, собираясь с мыслями. Его привели сюда, а это значит, что он проиграл, как бы ни старался держаться уверенно. Внутри поднимается желание сказать ему, что все, что случилось, — на его совести, что он подставил нас всех, поверил в свою силу и просчитался, но почему-то не хочется говорить это сейчас, когда он стоит передо мной такой усталый и напряженный.

Наконец он медленно опускается на камень рядом со мной. Я вижу, как он сжимает кулаки, потом разжимает пальцы, вытирает ладонь о колено.

— Я же просил, Элария, — произносит он после паузы. — Просил тебя бежать. Я все подготовил, все устроил. Зачем ты осталась? Зачем пошла его искать?

Я отвожу взгляд, пытаясь найти хоть одно простое объяснение. Не нахожу. Не знаю, как сказать Эзару. Он никогда не поймет, что Адарис стал для меня больше, чем просто человек, которому я должна была служить. Брат смотрит на мир, как отец — через силу, через поступки, для него признаться в чувствах все равно что признать поражение. Я не могу говорить с ним об этом, потому что он не примет мой ответ, а сейчас я слишком устала, чтобы снова оправдываться.

К моему облегчению, Эзар не настаивает, он сейчас слишком зациклен на собственном поражении. Я вижу, как он упрямо смотрит в одну точку, сжимая губы так, что его лицо становится еще жестче, он явно прилагает усилия не дать себе сломаться у меня на глазах.

— Все пошло не по плану, — говорит он, и впервые я слышу, как в его голосе проскальзывает что-то ломкое, — все рухнуло, Элария. Мы проиграли. Я… я проиграл, понимаешь? Думал, что смогу повернуть все по-своему, обмануть их, вытащить тебя и себя, сделать хоть что-то правильно. А теперь ты сидишь здесь, в темнице, и все это из-за меня.

Он откидывается к стене, закрывая глаза, не желая смотреть ни на меня, ни на решетку, ни на весь этот мрак вокруг.

— А где отец? — спрашиваю я, смотря на то, как он морщится, будто я ударила его этим вопросом.

— Отец… он предал меня, Элария. Я не понял сразу, надеялся до последнего. Но он выдал все. Рассказал о моих планах о бунте.

Конечно… Отец не мог поступить по-другому. Я всегда знала, что он верен людям до глубины костей, что для него нет ничего важнее долга, который он сам себе придумал. Арвель всю жизнь отдал служению, мог пожертвовать любым удобством, готов был отдать последнюю рубашку, лишь бы остаться в глазах всех безупречным. Но чтобы вот так — прямо и просто предать собственного сына? Мне трудно поверить, что он способен на это, хотя, если честно, удивляться нечему. Наверное, он испугался, что Эзар не остановится, что действительно решится довести все до конца, и решил показать всем, что не поддерживает его, что отрекается заранее, чтобы самому не утонуть вместе с нами. Может быть, он думал, что так спасет себя, что, предав нас, сохранит то, что построил за всю жизнь. Но выходит, ради этого он был готов отказаться от родного сына. В его мире чувства всегда были лишними, мешающими идти вперед, и, наверное, он даже не видит в этом поступке ничего страшного — просто сделал то, что считал нужным, как делал всегда.

Я долго молчу, пытаясь понять, осталось ли у меня хоть что-то, чему можно удивляться или злиться, но все равно спрашиваю первое, что приходит в голову.

— А где остальные? Ты видел что-нибудь, знаешь, что с Адарисом или с Дарианом?

Эзар качает головой.

— Нет. Дояна вывела их из дворца сразу, как только пошла суматоха. Скорее всего, держат где-то отдельно, может, в безопасном месте, где никто не найдет, пока все не уляжется.

Я смотрю на Эзара и понимаю, что должна была бы злиться на него, сказать ему в лицо, что если бы не его бунт, я бы сейчас не сидела в этой клетке, что если бы не его планы, все было бы иначе. Дариан не знает, что я здесь, он будет злиться, когда узнает, что меня схватили, а может быть, решит, что я тоже в этом замешана. Видимо, сейчас по всему замку ловят эридов и сажают сюда, потому что все, что произошло — это вина Эзара.

Брат подтягивается ко мне ближе, невольно касаясь рукой моих пальцев, но он тут же отдергивает ее.

— Ты ледяная, Элария. Тебе холодно?

Я отвожу взгляд, кутаясь в себя, пытаюсь согреть руки, но пальцы все равно не слушаются.

— Я, наверное, долго лежала на полу, — отвечаю просто, стараюсь не показывать, как во мне все сжимается от холода, — тут стены сырые и одежда вся промокла.

Он молча снимает с себя сюртук, аккуратно накидывает мне на плечи, поправляя воротник так, чтобы ткань закрыла шею, и садится рядом, в попытке прогнать этот лед, своим теплом хоть немного.

— Помнишь Марека? — спрашиваю я неожиданно, кутаясь в его сюртук и согреваясь под его тяжелой тканью.

Эзар поворачивает голову, щуря глаза.

— Того плотника, которого отец назначил тебе в детстве? В таверне вроде жил, в маленькой комнате на чердаке.

Я киваю, тепло в груди от этого воспоминания едва заметно шевелится.

— Адарис выводил меня на рынок, на праздник. Я увидела Марека там, он играл на виели.

— Почему-то не удивлен, — говорит он, кривя губы, и в голосе появляется что-то мягкое, чего я от него давно не слышала. — Это так на тебя похоже, Элария. Рисковать своей жизнью, своим положением из-за мимолетной возможности почувствовать себя человеком, а не эридой.

— Это была не моя идея, — я качаю головой, уголки губ непроизвольно поднимаются. — Все придумал Адарис, он хотел сделать сюрприз. И я не жалею ни о чем. Это был один из немногих дней, когда я чувствовала себя свободной. Неужели тебе никогда не хотелось просто забыть обо всем и жить для себя, хоть немного?

— Хотел, — отвечает он твердо и упрямо. — И мой поступок, как нельзя лучше говорит об этом. Только, в отличие от тебя, я делал это не только ради себя. Я хотел свободы не для одного дня, а для всех эридов, чтобы нас больше никто не ставил на второе место, чтобы мы сами решали, как нам жить.

— Нет, Эзар. Ты хотел не свободы, ты хотел, чтобы люди были под нами. А это совсем не одно и то же. Ты решился на это нападение, но зачем было подстрекать людей ненавидеть нас, нападать на эридов? Ты ведь распустил слухи, что мы забираем у людей души. Теперь, после того, что случилось на празднике, после твоего нападения на людей, ты только подтвердил, что мы такие — демоны бессердечные.