— В прошлом году меня не пустили на праздник, — добавляю уже тише. — Наставница решила, что я должна остаться в Ордонансе, наказала за какой-то пустяк. Я смотрела на улицы только из окна, а потом нас отправили спать до полуночи.

Делаю шаг в сторону, пытаясь рассмотреть, чем заняты дети у площади, как мелькают между лавками уличные торговцы с карамельными орешками, но вдруг сквозь общий гул пробивается тонкий, дрожащий звук. Он чуть фальшивый, словно струну не дотянули совсем немного, и от этого она дрожит сильнее, чем нужно. Этот тембр я знаю слишком хорошо. Знаю, как пальцы соскальзывают на переходах, как смычок задерживается на долю мгновения перед самым финалом, как нота тянется, прежде чем отпустить ее в воздух. Мелодия катится по мостовой, смешиваясь со смехом и голосами, теряется и снова всплывает, но сквозь весь этот шум я безошибочно узнаю ее. Это та самая мелодия. Это его игра. Его…

Я резко оборачиваюсь к Адарису. Он сразу замечает перемену во мне, приподнимает брови, смотрит вопросительно, но я уже не могу остановиться я хватаю его за руку и тяну за собой. Я бегу на звук, проталкиваюсь сквозь толпу, задеваю чужие плечи, и музыка ведет меня, не давая сомневаться ни на секунду, и вскоре я вижу его. На низкой скамье у входа в трактир, тот самый, где всегда собирались по вечерам, сидит Марек. Его пальцы легко бегают по грифу, он играет медленно и спокойно, будто никуда не спешит и каждый звук для него имеет значение. На земле у его ног лежит шляпа, в ней переливаются мелкие монеты, среди них виднеются лепестки ириса, а кто-то бросил даже леденец на палочке.

Марек постарел. Седины в волосах стало больше, лицо выглядит усталым, но в осанке все тот же упрямый покой, который я помню с детства, с тех времен, когда он терпеливо показывал мне, как держать смычок.

Я замираю и не могу сделать ни шага. Просто слушаю, как прошлое настигает меня посреди этого шумного, яркого праздничного дня. Хочется сделать шаг, но страх держит на месте: узнает ли он меня, если я подойду? Прошло столько лет, Марек стал старше, а я стала другой, и внутри все сжимается не в радости, а в старой боли к которой я подошла слишком близко.

Адарис наклоняется ближе, почти касаясь губами моего виска.

— Подойди к нему, — шепчет он, и в его голосе появляется мягкость. — Иди к нему, Элария.

Я не двигаюсь, только киваю, прося у него разрешения еще раз, хотя оно уже дано. Сердце бьется где-то у самого горла, звук виели становится громче, толпа за спиной продолжает шуметь, а я словно застряла между двумя мирами — тем, где была маленькой, и этим, где от меня всегда ждут силы.

Делаю шаг. Потом еще один. Обхожу людей, которые бросают монеты в шляпу, и останавливаюсь прямо перед Мареком. Он не сразу замечает меня, пальцы по-прежнему бегают по струнам, глаза слегка прикрыты.

Я снимаю маску.

— Марек, — выдыхаю я, и голос предательски дрожит. — Это я. Элария.

Он вздрагивает. Мелодия срывается на резкую ноту, и кажется, на мгновение застывает все вокруг. Его взгляд медленно поднимается, задерживается на моем лице, цепляется за знакомые черты, за то, что не исчезло за этими годами и прячется где-то глубоко в глазах.

— Эла… Элария? — в его голосе столько неверия, что я сама на миг перестаю верить в происходящее.

Я киваю. Губы дрожат, слова не складываются, и я просто подхожу ближе, опускаясь на колени рядом с ним.

Марек медлит, сомневается еще мгновение, а потом вдруг отбрасывает виель и обнимает меня с той самой робостью и страхе спугнуть момент.

— Ты жива… ты… — шепчет он, и голос у него срывается, становится хриплым. — Я думал, ты исчезла навсегда.

Его ладонь дрожит у меня на плече. Он улыбается и гладит меня по голове, как тогда, когда мне было шесть, когда мир казался меньше и проще.

За спиной слышу, как Адарис отходит в сторону, давая нам это время. Я знаю, что потом мне придется вернуться — к маске, к долгу, к выбору, который уже сделан. Но сейчас я позволяю себе просто быть здесь. Быть рядом с Мареком. И помнить, кем я была до того, как стала тем, кем меня сделали.

Я не сразу нахожу в себе силы заговорить. Марек берет меня за руку, пальцы у него грубые, в теплых мозолях, и это прикосновение сразу возвращает меня в детство.

— Ты… ты ведь больше не та маленькая Элария, да?

Я улыбаюсь. В груди поднимается стыд за все годы молчания, за то, сколько раз я вспоминала его и ни разу не пришла.

— Уже не маленькая, — выдыхаю. — Но все еще та же.

Слова даются тяжело, будто их долго держали взаперти.

— Прости, что так долго… Я думала о тебе, правда, Марек. Не могла прийти. Не могла даже написать, все было… все было не так, как хотелось.

Он качает головой, щеки у него слегка краснеют. В его улыбке нет обиды, только тихое принятие.

В этот момент к нам подходит Адарис. Он коротко кивает Мареку, затем смотрит на меня, задерживая взгляд на лице, проверяя, все ли со мной в порядке.

— Извините, что вмешиваюсь. Но, кажется, мне придется раскрыть еще один свой сюрприз раньше времени.

Я не сразу понимаю, о чем он говорит, только замечаю, как Адарис осторожно вытаскивает из-под плаща длинный черный футляр, что судя по всему висел все это время за спиной, открывает его и достает виель. Она светлая, древесина гладкая, серебряные вставки поблескивают на солнце, а на торце вырезан знак моего имени.

У меня перехватывает дыхание.

Я узнаю ее сразу. Эту форму грифа, этот изгиб корпуса, даже мелкую царапину у подставки, которую невозможно перепутать ни с чем другим. Это моя виель. Та самая, которую Марек сделал для меня тогда, перед самым Ордонансом. Та, которую я держала в руках в последний вечер свободы. Та, что я оставила Сарену, уезжая ко двору, не зная, увижу ли ее еще хоть когда-нибудь.

Я беру инструмент в руки почти не дыша. Все внутри замирает, потому что я не понимаю, как она могла оказаться у Адариса. Пальцы дрожат, когда я сжимаю гриф, и знакомая тяжесть инструмента возвращает ощущение, что я снова на своем месте.

— Как… ты… — голос срывается, я смотрю на Адариса, пытаясь подобрать слова, но получается только шепот.

Уголки его губ едва приподнимаются, когда он кивает на футляр.

— Я знал, что тебе это важно, — говорит он спокойно. — Сарен… Виель была у него в казарме, как ты и говорила.

Я не отвечаю сразу, просто стою, прижимая инструмент к груди, и чувствую, как в глазах щиплет от слишком резкого, непривычного счастья. Потом поворачиваюсь к Мареку, и он улыбается еще теплее, видя во мне ту, прежнюю эриду, которую знал раньше.

— Ну что ж, — говорит Марек, глядя на меня и подмигивая. — Выходит, у нас есть повод устроить музыку на этот праздник. Я давно не играл в дуэте с настоящей хладницей.

Я усмехаюсь и устраиваюсь рядом с ним. Струны откликаются сразу, звук выходит ровный, и я начинаю простую мелодию, ту самую, которую когда-то играла на занятиях и которую он всегда тихо напевал себе под нос в те дни, когда жизнь казалась особенно тяжелой.

К нам начинают подходить люди, кто-то замедляет шаг, кто-то останавливается совсем и прислушивается к музыке. Марек берет свою партию легко и уверенно, подхватывает мой мотив, смеется, когда я на мгновение сбиваюсь, и тут же возвращает меня в такт, будто мы никогда и не переставали играть вместе.

Вокруг становится светлее и кажется сном, в который я проваливаюсь так легко, и не хочу проверять, настоящая ли это реальность. Не может быть, чтобы все вдруг стало таким простым, чтобы я стояла здесь, на улице среди толпы, держала в руках свою виель и слышала рядом голос Марека, а впереди был Адарис, которого еще месяц назад я останавливала посреди толпы, когда он тянул к себе внимание через жестокость.

Я играю, пальцы слушаются, звук льется по камням мостовой и собирает вокруг нас людей, и мне хочется остановить время, чтобы этот миг длился дольше. Наверное, впервые за долгие годы мне кажется, что я по-настоящему счастлива. Я не думаю ни о том, что было утром, ни о том, что будет завтра. Просто играю, ловя взгляд Адариса на себе. Он стоит в стороне, маска ястреба закрывает половину лица, но глаза светлеют, когда наши взгляды встречаются. Внутри разливается тепло, такое простое и спокойное, что я не могу не улыбнуться ему в ответ.