— Хочу кое-что попробовать, — я бросаю взгляд на свой палец, потом на Адариса, немного смущаясь от своей затеи. — Только не смейся.

— Что ты хочешь сделать? — спрашивает он, с подозрением приподнимая бровь, ожидая, что я выкину что-нибудь несуразное.

Я ощущаю, как щеки вспыхивают, но решаюсь объяснить.

— Нужно, чтобы ты открыл рот и наклонился ближе. Ты же очень высокий, а мне неудобно тянуться. Только не смейся, ладно? Просто доверься мне.

Он смотрит на меня оценивающе, задаваясь вопросом не шучу ли я, но все же наклоняется ближе, так что я чувствую, как внутри все трепещет от волнения.

Аккуратно прикасаюсь ладонью к его щеке, провожу пальцами по губам. Делаю медленный вдох, собирая имфирион внутри себя, одновременно вспоминая, как это было с Эзаром.

— Просто дыши, — шепчу я, сама не веря, что делаю это.

Тянусь к нему ближе, губы едва касаются его, и выдыхаю, передавая поток. Я не думаю о том, как это выглядит со стороны, просто стараюсь направить свой имфирион прямо к нему. Но Адарис вдруг резко тянет меня ближе, его рука ложится мне на затылок, губы касаются моих, и он целует меня. Поцелуй получается неожиданно глубоким. Он впитывает выдох, пьет из меня этот поток, и внутри все наполняется дрожью.

Адарис первым отрывается от моих губ, дыхание у него становится тяжелым, когда его лоб касается моего. Он не спешит открывать глаза, и я чувствую, как его пальцы скользят по моей шее, задерживаясь на мгновение, в попытке унять собственное волнение. Несколько секунд мы просто стоим, прижимаясь лбами, дышим вместе в одном ритме.

— Это было… совсем не то, чего я ожидал, — говорит он хрипло. — Ты умеешь удивлять, хладница.

— Вообще-то целовать было не обязательно, — выдыхаю я, смотря на него исподлобья. — Я собиралась просто попробовать выдохнуть в тебя имфирион, а ты взял и поцеловал меня.

Я касаюсь его груди ладонью и тяну поток имфириона из него самого, направляя к ране на пальце. Энергия течет холодной волной, стягивая кожу, и я вижу, как порез покрывается тонкой корочкой инея, рана затягивается под ней, оставляя только легкий рубец.

Адарис подносит руку ближе к глазам, медленно проводит пальцем по ледяной корочке, не веря в то, что видит.

— Мне безумно понравилось, как ты это сделала, — выдыхает он наконец.

Адарис оглядывается на перила, где белые бутоны колышутся на ветру. Он тянется к одному из стеблей и аккуратно срывает цветок, чтобы не уколоться снова.

— Держи, — предлагает он, поднося цветок к моим волосам и вставляя его осторожно за ухо. — Это нивелия.

— Нивелия? — переспрашиваю я, прикасаясь к цветку кончиками пальцев. — Никогда не слышала. Они… красивые, но шипастые.

Адарис кивает, взгляд его скользит по лозе, обвивающей перила, перебирая пальцами один из шипов.

— По легенде, они когда-то были обычными лилиями.

— По легенде? Расскажешь?

Я ощущаю, как ветер тянет за пряди волос, цветок покачивается у моего уха. Вижу, что Адарис смотрит на меня долго, решая, рассказывать или нет. В его лице появляется что-то задумчивое, пока пальцы перебирают другой стебель.

— Давным-давно, — начинает он наконец, опуская взгляд на цветы, — в саду росла белая лилия, слабая и нежная, она легко рвалась от порывов ветра, дрожала от каждого дуновения, и казалось, вот-вот сломается. Рядом с ней цвела алая роза, которая видела ее страдания. Роза была сильной, но слишком далекой и не могла приблизиться, и только наблюдала, как лилия становится все тоньше и прозрачнее, словно исчезает от времени.

Он уводит взгляд вдаль, в сторону гор, где ветер гуляет по склонам.

— Каждый рассвет роза протягивала к ней свой стебель, пыталась дотянуться ближе, хотя знала, что между ними расстояние. И все равно каждый день росла навстречу, пока однажды не коснулась лепестков лилии своими листьями. Тогда она осторожно обняла лилию стеблем, закрыла своими шипами от ветра, от дождя и даже от солнца, чтобы ничто не могло навредить ей.

— А как тогда шипы оказались у лилии? — спрашиваю я заинтригованно. — Почему теперь у этих цветов они есть?

Он слегка улыбается, смотря на сплетенные стебли у перил, и касаясь пальцами белого бутона.

— Со временем лилия и роза слились в одно растение. Они так тесно переплелись, что уже никто не мог сказать, где заканчивается одна и начинается другая. Лепестки остались белыми, как у лилии, а шипы и стебель, как у розы. Нивелия цветет круглый год и не боится ни снега, ни зноя.

— Красиво звучит. А кто рассказал тебе про них? Не сам же ты придумал эту историю.

Адарис улыбается, рука его скользит по моей спине, прижимая ближе, и он отводит взгляд к горам, где солнце поднимается выше, окрашивая пики золотом.

— Хельма, — признает он, голос смягчается, пока его пальцы перебирают мои волосы у виска. — Та лекарь, которая приходила к тебе. Она растила меня первые годы. Каждую ночь рассказывала легенду о нивелиях — белых цветах, которые сажают у могил усопших, чтобы оберегать душу. Но если цветок расцветет черным, это знак, что мир нарушен, что кто-то остался здесь — не до конца живой, не до конца ушедший.

— Как это понимать?

— Это значит, что не все отпущено, — добавляет он уже тише. — Бывает, что человек умирает, но что-то его держит — страх, любовь или незаконченное дело. Тогда душа не может уйти дальше, остается здесь, как будто сама тянет себя обратно. Хельма говорила, что если у могилы расцвел черный цветок, значит, кто-то не закончил свой путь. Иногда такой цветок — предупреждение, что мертвый может вернуться. Или что кто-то из живых не отпустил его.

— Мертвый оживет? — спрашиваю я, не скрывая удивления, которое прорывается в голосе. — Но как? Тело же… оно разлагается, становится непригодным. Плоть гниет, запах стоит невыносимый. Душа не сможет вернуться в такую оболочку — это же не сосуд, который можно починить. Это… это звучит как сказка, чтобы пугать детей.

— Это ведь просто поверье, Элария, — произносит он успокаивающе. — Старая сказка, которую рассказывают, чтобы люди надеялись, что тот, кого потеряли, однажды вернется. Что если посадить у могилы такой цветок, он впитает тоску, и однажды душа найдет дорогу назад. Красиво звучит, правда? Почти утешительно.

Он делает паузу, проводя большим пальцем по лепестку, и смотрит на меня с тоскливой улыбкой.

— Ты ведь не поверила, что это возможно? — спрашивает он, наклоняя голову, и в голосе появляется что-то почти детское, как если бы он сам когда-то верил и теперь проверяет, поверит ли кто-то еще. — Что душа может вернуться в разлагающееся тело? Что плоть вдруг стянется, кости срастутся, кожа разгладится, а глаза снова откроются? Это же сказка. Люди придумывают такие истории, чтобы не сойти с ума от горя. Чтобы поверить, что смерть — не конец. А на самом деле… — он пожимает плечами, улыбка становится шире, но в ней нет радости, — на самом деле цветок просто чернеет от сырости и времени. И все.

Я стою, чувствуя, как ветер холодит щеки. Никогда так ни с кем не разговаривала, никто не делился со мной легендами, не рассказывал сказок, которые заставляют сердце замирать, как сейчас. С ним, слова льются как музыка, и я жадно ловлю каждое, потому что это делает меня не хладницей, а просто Эларией, обычной девушкой, которая слушает и верит. Любопытство горит внутри, хочется слушать его голос дальше, как он рассказывает, с этой хрипотцой, которая заставляет мурашки бежать по коже.

— Знаешь ли ты еще истории? — вырывается у меня с предвкушением.

— Конечно, — отвечает он, с предвкушением в глазах. — И одна из них моя самая любимая. Хочешь услышать? Только… это не для балкона. Здесь слишком ветрено. Пойдем внутрь, там тише, и я расскажу все, от начала до конца.

Я киваю, чувствуя, как сердце подпрыгивает от нетерпения, и позволяю ему провести меня обратно в комнату. Дверь за нами закрывается с тихим щелчком, отрезая ветер и оставляя нас в тепле полумрака.

— Жил когда-то жестокий принц, который рос в своей собственной черноте, — начинает он, разворачивая меня к себе. Он расстегивает пряжку у меня на плаще, ткань плавно сползает с плеч и падает тяжелой волной у наших ног. — Принц думал, что тьма — это все, что у него есть, она защищала его. Он причинял боль другим, чтобы не чувствовать свою, и мир вокруг него становился таким же темным, как его душа.