Смотрю на него и понимаю, что не ожидала такого ответа.

Я готовилась услышать, что я ему нужна для обряда, что без хладницы его позиции слабее. Что это вопрос трона. Я была готова к этому. Это было бы честно и понятно. Но он говорит о границе. О мосте. О том, что рядом со мной ему… легче?

Адарис неожиданно протягивает мне руку.

— Пойдем. Хочу отвести тебя кое-куда.

Я моргаю, чувствуя, как сердце подпрыгивает в груди и неожиданно для самой себя, беру его руку, пальцы скользят в теплую и сильную ладонь, но внутри уже зреют вопросы.

— Куда?

Он тянет меня за собой по тропинке.

— Не любишь сюрпризы?

Я качаю головой, чувствуя, как щеки горят от этого поворота.

— Не люблю, когда они пугают. А твои… они всегда такие.

— Тогда привыкай. Сюрпризы — часть меня. Но этот… этот тебе понравится.

Его плечо касается моего, когда мы сворачиваем на узкую тропинку, усыпанную опавшими листьями. Дорожка петляет мимо старых построек, и я замечаю впереди конюшню, из которой доносится ржание лошадей и запах сена. Адарис ускоряет шаг, и мы входим внутрь, где полумрак рассеивается фонарями, висящими на крюках, и знакомый запах лошадей тут же обволакивает нас.

Он подводит меня к стойлу в углу, отпускает руку, и я замираю, не веря глазам — там стоит Лира, моя Лира, серая кобыла с белым пятном на лбу, которую отец подарил мне, перед тем, как я ушла в Ордонанс.

— Лира… — шепчу я, подходя ближе, протягивая руку, и она фыркает, тыча мордой в ладонь. Ее шкура теплая, гладкая под пальцами, и внутри все тает от воспоминаний — о галопе по тренировочной арене, о свободе, которую она дарила на миг.

— Лира? — удивляется Адарис. — Любишь музыку?

— Да… я… — бормочу, отводя взгляд к лошади, чтобы он не увидел, как губы дрожат, и глажу ее морду сильнее, чувствуя, как вместе с ее теплом в памяти всплывает не конюшня и не галоп по арене, а звук виели в маленькой комнате трактира. — Просто… Лира связана с музыкой, а музыка с виелью.

Не знаю, стоит ли открываться настолько сильно Адарису — о виели не знал даже отец, только Сарен, которому я доверила ее на хранение, как кусочек свободы, который не хотела терять. Но я знаю столько всего об Адарисе, возможно, больше, чем он сам хотел, чтобы я знала.

Я выдыхаю, встречаюсь с его взглядом, и слова выходят сами.

— Когда мне было шесть, меня прикрепили к человеку по имени Марек. Он был обычным плотником, а по вечерам и выходным играл в трактире на виели. В свободное время Марек учил меня играть на ней, показывал, как держать смычок и как вытягивать ноты.

Я провожу рукой по гриве Лиры.

— Перед тем, как меня забрали в Ордонанс, он сделал для меня виель. Сам вырезал ее из белого дерева, украсил серебряной вставкой. Он сказал, что музыка будет дарить мне умиротворение, когда мне станет особенно трудно. И теперь… теперь она спрятана у Сарена, а Сарен…

— Пропал, — продолжает он. — Я уже отправил людей на его поиски. Не знаю, получится ли найти Сарена быстро, но ты должна знать, что я не собираюсь бросать это дело, пока не узнаю, где он.

Он на мгновение умолкает, смотрит на меня, пытаясь прочитать по моему лицу, насколько для меня важно это обещание. Я чувствую, как внутри нарастает облегчение, смешанное с тревогой: часть меня не верит, что все так просто, а другая цепляется за каждое его слово, как за спасение.

— Скажи, — добавляет он уже тише, — ты знаешь, где Сарен мог спрятать твою виель? Или хотя бы где искать?

— Я знаю только то, что он оставил ее в казарме под замком. Больше он ничего не рассказывал.

Я специально не смотрю на Адариса, боясь увидеть в его лице ту решимость, которой так часто заканчиваются разговоры со мной. Мне не хочется, чтобы он рисковал ради того, что мне важно, не хочется добавлять ему еще одну причину ввязаться в проблемы.

Я все еще держу ладонь на шее Лиры. Адарис стоит рядом, глаза его цепляются за мои, в попытке угадать, что сейчас происходит у меня внутри.

— Значит, казарма, — повторяет он. — Под замком. Я понял.

— Ты ведь не собираешься… — начинаю я, но не заканчиваю вопрос, потому что не хочу услышать в ответ того, чего и так боюсь.

— Не думай об этом, — добавляет он, отходя к стене, где висит сбруя. Он снимает с крюка седло и открывает загон.

Смотрю, как он ловко перебрасывает седло через Лиру и затягивает подпругу.

— Что ты делаешь?

— Думаешь, я привел тебя сюда только для того, чтобы ты ее погладила? — он кивает на Лиру. — Нет, я хочу посмотреть, на что вы способны.

Я не сразу нахожу, что ответить. Сердце стучит быстрее, в ладонях появляется знакомая дрожь, но в этот раз не от страха, а от ожидания.

— Ты хочешь, чтобы я…?

— Хочу увидеть, что умеет твоя Лира и что помнишь ты сама.

Он подает мне поводья, и на миг его ладонь задерживается на моей руке, передавая то же спокойствие, которое я всегда чувствовала возле Лиры.

Я вздыхаю, поднимаюсь в седло, и привычно проверяю стремена, проводя рукой по холке, чтобы лошадь не нервничала. Лира переступает с ноги на ногу, фыркает, словно ждет команды.

— С чего ты вообще решил, что я хорошо езжу верхом? — спрашиваю я, скептически глядя на него поверх уха кобылы.

Адарис слегка улыбается, поправляя рукав рубашки, и не спеша раскрывать свои наблюдения.

— Как-то ты же доехала во дворец, не так ли?

Я сжимаю поводья сильнее, хмурюсь, потому что воспоминания того дня срослись неприятным комком внутри.

— Между просто доехать до замка и показать, на что способна, есть большая разница. Может, я только шагом умею идти.

— Что-то мне подсказывает, что шагом ты не ограничишься. И твоя Лира явно не из тех, кто согласится просто ходить кругами. Покажи, что помнишь, Элария. Я рядом, если что — подстрахую.

Он делает шаг в сторону, освобождая пространство.

Мы выходим из конюшни, Лира переступает нервно, чувствуя перемену — я сама дрожу, словно впервые за много лет села в седло.

На улице пахнет холодной свежестью осеннего воздуха, дорожка к тренировочной арене усыпана золотыми листьями, копыта Лиры глухо стучат по утоптанной земле. Сама арена окружена низким деревянным забором, по углам расставлены скамьи для зрителей, но сейчас там пусто, только на одной из жердей сидит ворона, наблюдая, как мы проходим мимо.

Я въезжаю в ворота. Сначала делаю медленные и осторожные круги, потом пробую ускорить темп, потом снова перехожу на шаг, и вижу, как Адарис опирается на забор, не сводя с меня глаз. В его взгляде читается ожидание, он явно ждет, что я позволю себе больше, чем просто двигаться по кругу.

— Думаешь, если я сейчас поскользнусь, ты меня поймаешь? — спрашиваю, бросая на него взгляд через плечо, проходя мимо.

Адарис делает шаг вдоль забора, в глазах появляется то самое терпеливое ожидание, которое я уже видела не раз.

— Если свалишься — у тебя будет отличный повод обвинить меня в излишней самоуверенности, — говорит он, кивая на Лиру. — Хотя, если честно, я скорее поверю, что ты зацепишься за что-нибудь и утащишь лошадь вместе с собой, чем просто упадешь.

Я фыркаю, не удержавшись. Лира чувствует мое настроение и тут же ускоряется, переходя с шага на рысь. Поддавшись вперед, наконец отпускаю поводья, даю ей волю, и мы набираем скорость. В теле появляется легкость, свежий воздух наполняет грудь, дрожь в ладонях меняется на уверенность.

На очередном круге замечаю, что забор с одной стороны ниже, чем на других участках, и там, где он переходит к самому краю арены, сразу за ним начинается полоса кустарника, а дальше — редкий лес. Если разогнаться как следует, Лира легко перепрыгнет этот забор.

Несколько секунд я не дышу. Можно будет умчаться в лес, исчезнуть в сумерках между деревьями. Настоящая свобода, без приказов, без дворцовых стен, без тяжести чужих ожиданий. Я могла бы найти Сарена сама. Я могла бы быть никем, только собой. Не дочерью Дарра, не хладницей принца, не пешкой в чужой игре. Я даже ощущаю, как Лира замирает подо мной, чувствуя мой порыв. Ей достаточно одного короткого сигнала, чтобы сорваться с места. Я думаю о том, как Адарис сейчас стоит у забора и точно заметит, если я рванусь слишком резко.