— Ты, наверное, думаешь, что я пришел повторять отцовские слова или читать нотации, — произносит он после паузы. — Но я не за этим. В последнее время слишком много внимания к тебе, сестра, слишком много людей говорят о тебе за твоей спиной. Советники, прислуга, даже другие эриды.

— Я не хотела этого, — тихо отвечаю, улавливая в себе остатки детской обиды, будто опять что-то сделала не так. — Я не искала поводов, чтобы кто-то обсуждал меня. Просто все сложилось… не так, как должно было.

— Здесь все никогда не бывает так, как должно, сестра. Но ты должна понимать, когда к хладнице приставляют личного стража, это не обычная мера. Ни у одной другой нет такого. Даже у дочерей советников. Принц Адарис выделяет тебя. Это видно всем. Ты не просто служишь — ты под его защитой. Понимаешь, что это значит?

Я молчу, потому что не хочу признавать вслух, как остро ощущаю эту двойную грань — защиту и опасность. Быть под присмотром принца, значит быть ближе к опасности, чем кто бы то ни было. А быть хладницей второго наследника еще опаснее, чем просто служить при дворе. В этом замке каждый, кто хочет увидеть на троне Дариана, готов убрать все, что мешает, и начать они могут с самого уязвимого. А рядом с Адарисом я становлюсь видимой для всех, кто ищет его слабое место.

Эзар переводит взгляд на зеркало, в котором видно мое отражение. Он задерживается на линии волос, где я тщетно пыталась скрыть рану, и несколько секунд разглядывает ее, замечая, насколько сильно мне досталось.

— Когда я говорил тебе подстраиваться под обстоятельства, — произносит он спокойно, не отводя взгляда, — я имел в виду быть гибкой, а не подставлять голову под камень. Хотя, надо признать, в этой семье все любят толковать советы слишком буквально.

Он криво усмехается, признавая в этих словах и свою вину.

— Люди всегда будут пытаться воспользоваться тем, по чему можно ударить, — продолжает Эзар, делая шаг ко мне. Он подходит ближе, чем обычно, и это сразу настораживает. Его пальцы неожиданно ложатся мне под подбородок, и он наклоняется ближе к моему лицу, так что его губы касаются моих.

Я резко отшатываюсь. Сердце сжимается в груди, пропуская удар, пока я смотрю на его лицо. Губы его чуть приоткрыты, и мысль вспыхивает внезапно, обжигая щеки румянцем, который я не могу скрыть.

— Эзар, что ты делаешь? — вырывается у меня, голос дрожит от смеси возмущения и страха, который я пытаюсь спрятать за гневом.

Он не отстраняется, только крепче сжимает пальцы на моем подбородке, не давая отвернуться. В его глазах мелькает нетерпение, смешанное с заботой, той самой, что он редко показывает, предпочитая прятать под маской спокойствия.

— Открой рот, Элария, — требует он твердо.

— Ты с ума сошел? Мы же брат и сестра, Эзар, что на тебя нашло?

Он раздраженно вздыхает, кладя ладонь мне на затылок, заставляя меня затаить дыхание, ожидая чего-то неизбежного, но вместо поцелуя он просто настойчиво прижимается ртом к моим губам и медленно выдыхает. Я чувствую легкое покалывание, что-то свежее скользит внутрь, заполняет горло, отзываясь легкой дрожью под ребрами.

Потом Эзар отстраняется, проводит ладонью от моей груди вверх, сначала к шее, потом к затылку. Там, где его пальцы касаются кожи, боль притупляется. На месте раны остается только легкий холод. Я касаюсь затылка пальцами и ощущаю под кожей тонкий слой холода. Это неожиданно приятно.

— Вот зачем, — произносит Эзар, вытирая губы тыльной стороной ладони, стирая следы этого странного акта.

— Что ты сделал? — спрашиваю, все еще не веря, что боль исчезла.

— Я вдохнул в тебя часть своего имфириона и направил его прямо в рану, — отвечает он, отступая и смотря на меня так, будто объясняет что-то очевидное. — Это можно сделать, если знаешь, как управлять потоком. Имфирион охлаждает, снимает боль, иногда ускоряет заживление. Такому могут научиться все эриды, если захотят.

Он выпрямляется, но взгляд его все такой же внимательный.

— Ты многого еще не знаешь о себе и о нас, Элария. Когда-нибудь ты поймешь, что мы можем гораздо больше, чем просто забирать лишнее или подчиняться людским приказам.

— Ты сам этому научился? — спрашиваю я, не отпуская затылок. Мне все еще хочется понять, как это работает, почему другие так не делают, и почему Эзара вдруг это заинтересовало.

— Да, сам. Я давно пытаюсь разобраться, как работает имфирион. Читал старые записи, пробовал разное.

— Для чего ты все это делаешь? — спрашиваю, потому что мне нужно знать, почему он вдруг так спокойно делится такими вещами.

— Скажи, Элария… — начинает Эзар негромко, — ты ведь тоже не раз думала, что несправедливо быть вечно на вторых ролях? Сколько поколений эридов служили людям даже зная, что способны на большее. Наша природа — не для того, чтобы склоняться. Мы сильнее людей, но именно они сидят на троне, они дают приказы, они решают, как нам жить, кому служить, когда подчиняться, когда жертвовать собой. Разве не странно, что мы, умея влиять на разум и боль, живем по их правилам?

— О чем ты, Эзар?

Он делает шаг по комнате, словно не может найти себе места.

— О том, что порядок, в котором мы живем, держится только на привычке подчиняться. Ты ведь видишь, как это работает. Мы должны служить, а люди — править, даже когда сами не понимают, как им удержать власть. Я давно думаю, что если бы хоть кто-то из нас осмелился пойти дальше, все бы изменилось. Неужели ты никогда не думала, что сила, которая у нас есть, предназначена не для рабства?

Я моргаю, пытаясь осмыслить его слова. Они падают в тишину комнаты тяжелыми камнями, и каждый бьет по чему-то внутри меня. Смотрю на него, стараясь не показать, как быстро бьется сердце, потому что в словах Эзара слишком много решимости. Он уже что-то решил для себя и теперь смотрит, готова ли я пойти за ним, сделать шаг туда, где никто из нас никогда не бывал.

— Эзар… — голос мой звучит тише, чем хотелось бы, даже для самой себя, — ты говоришь о бунте? Только не говори, что решил… что сам собираешься быть тем, кто осмелится. Ты хочешь… свергнуть людей?

Конечно, каждый из нас когда-нибудь задумывался об этом, пусть даже совсем коротко и исподтишка, — даже я думала. Что если серебро перестанет служить золоту, если мы перестанем слушаться, если просто встанем и скажем «достаточно». Но я никогда не думала об этом так, чтобы всерьез мечтать о свержении, чтобы стать на их место, чтобы жить ради этого переворота. Нас ведь мало. Да, у нас есть сила, но людей — гораздо больше. Их города, их законы, их власть — все государство держится на их численности и согласии, а мы всегда рядом, но чуть в стороне. Иногда мне кажется, что даже если мы вдруг попробуем взять больше, они сомкнутся и уничтожат нас раньше, чем мы что-то успеем сделать.

Если Эзар уже думает об этом, если он правда собирается идти дальше, чем остальные, хватит ли ему решимости переступить эту черту? Ведь одно дело — возмущаться порядком, когда сидишь в закрытой комнате, и совсем другое — первым шагнуть против всех, стать врагом целого мира. Я не уверена, что у меня хватит смелости, но глядя на него сейчас, понимаю, что для него этот вопрос уже не просто слова.

Эзар смотрит на меня внимательно, глаза его становятся еще темнее. Он уже слушает не меня, а чей-то шаг за стеной.

В этот момент за дверью слышится короткий стук, и Киран снова заглядывает внутрь.

— Элария, принц Адарис уже ждет. Нужно идти, сейчас.

Я смотрю на брата, ища в его лице намек на ответ, но он только кивает мне, уже строже, чем раньше.

— Мы еще поговорим об этом, иди Элария.

Я прохожу мимо него к двери, чувствуя за спиной его взгляд. Сердце бьется часто, в груди клубится ощущение, что я прошла по краю чего-то огромного, и опасного, чего не видела до этого ни разу. Столько лет считала, что знаю своего брата, но сейчас понимаю, что все это время я смотрела только на поверхность, ведь в Эзаре живет что-то гораздо более опасное, чем осторожность, и мне не хочется думать, к чему это приведет, потому что если он решится сделать этот шаг, даже если просто попытается — мир вокруг нас уже никогда не будет прежним.