Вздумала увидеть врага в каждом человеке, Элария, даже в наследнике...Нет… это не он. Точно не он… Или.. нет?

— Не стоит беспокоиться, — неожиданно мягко говорит он. — Никто не станет осуждать тебя за ленту, волнение в такой день вполне естественно.

Он даже улыбается, не как принц, а как человек, которому знакома неловкость, губы слегка дрогнули, уголки глаз смягчились и это сбивает меня с толку.

— Ты готова? — спрашивает он уже чуть решительнее.

— Готова, Ваше Высочество, — отвечаю, стараясь держать голос ровным, хотя ладони все еще холодные, а в груди остается тревога, которая никак не хочет исчезать.

— Сегодня для меня, как и для тебя, день особенный, — продолжает принц, не сводя с меня взгляда. — Я выбираю себе новую хладницу и в этот раз отбор будет иным. Рядом со мной должна быть та, кто умеет не только подчиняться, но и думать. Не повторять заученное, а понимать, что говорит и что делает. Я загадаю тебе загадку и хочу понять, умеешь ли ты видеть больше, чем другие.

Я едва удерживаюсь от усмешки. Больше десяти лет я готовилась к этому дню: репетировала реверансы, запоминала все уставы, десятки жестов, училась молчать, кланяться, подавлять любое проявление воли, превращаться в идеальную тень — чтобы разгадывать загадки? Интересно, если бы наставница знала, к чему все сведется, учила бы она нас всему этому с таким рвением? Я прячу этот смешок глубоко внутри, чтобы никто не заметил.

— Слушай внимательно, Элария Дарр, — произносит он, не отводя взгляда от моих распущенных волос. — Что выше короны и тяжелее трона. Она живет в сердце короля и если он отдаст ее другому он падет, если сохранит будет вечным?

Я замираю. Вопрос кажется простым и невозможным одновременно. В нем слышится не просто проверка, а ожидание, будто он ждет не правильного ответа, а моего собственного.

— Я готова дать ответ, Ваше Высочество. — Я поднимаю взгляд чуть выше, позволяю себе посмотреть на него прямо. — Мне кажется… это власть. Только власть выше короны и тяжелее трона. Пока она в сердце короля, то он держится, но стоит потерять или отдать… ничего не останется.

Он молчит, изучая меня внимательно, затем едва заметно кивает, словно принимает не только ответ, но и саму меня, вместе с этим взглядом и этой прямотой.

— Принято. Запомни свой ответ, хладница.

Он делает короткую паузу.

— А теперь ответь, Элария Дарр, если твой господин нарушит закон ради справедливости, ты его остановишь или поддержишь?

Я задерживаю дыхание, потому что сам вопрос режет сильнее, чем предыдущий.

Закону служат усмирители. Их учат подавлять и гасить эмоции людей без дозволения, по протоколу, по четко прописанным правилам. Они действуют ради порядка и государства. Их сила принадлежит не человеку, а закону и в этом их смысл. Они приходят туда, где эмоции людей выходят из-под контроля и гасят их, не спрашивая, кто прав, а кто виноват.

Хладниц готовят иначе. Меня не учили служить всем сразу. Меня готовили быть рядом с одним человеком, гасить его волнение, страх, ярость, сомнения. Делать его разум холодным и ясным и люди пользуются этим как утешением. Для них это благо. Для меня — долг.

Хладницы тоже подчинены правилам, как и любой другой. Я знаю устав, границы, наказания. И если господин нарушит закон ради справедливости… внутри сразу возникает сомнение. Потому что слово «справедливость» звучит красиво, но оно слишком зыбкое. Закон я понимаю: он записан, его можно выучить, его можно нарушить или соблюсти. А справедливость — кто ее определяет? Тот, у кого больше власти? Тот, кто громче говорит? Тот, кто уверен, что поступает правильно?

— Ваше Высочество, — я делаю короткую паузу, чтобы голос не выдал лишнего, потому что ответ который я готова дать не будет удобным.

— Кто определяет, что справедливо, а что нет? Закон один для всех. Он записан, закреплен и одинаково действует для каждого, независимо от имени и положения. Справедливость же у каждого своя. У моего господина — своя. У меня — своя. У тех, кто стоит за дверями этого зала, — своя. И если каждый начнет нарушать закон ради собственной справедливости, порядка не останется вовсе.

Я поднимаю взгляд чуть выше, уже не на край его мантии, а на лицо.

— Я хладница и обязана быть рядом со своим господином, удерживать его разум холодным, чтобы решение не рождалось из ярости, страха или чувства собственной правоты. Но я не имею права превращать его личную справедливость в оправдание для разрушения закона. Справедливость, которая существует только в голове одного человека, — слишком опасна, чтобы ей подчиняться слепо.

Я замолкаю и опускаю взгляд, позволяя тишине поставить точку вместо меня. Принц смотрит на меня уже более внимательно.

— А что в человеке определяет, что справедливо, а что нет?

— Не знаю, Ваше Высочество, — отвечаю с заминкой, — наверное, то, что он чувствует внутри, когда выбирает. Скорее всего это совесть.

— Король должен править по совести или по законам?

Вопрос повисает в воздухе, и вместе с ним я сама. Понимаю, что принц ставит меня туда, где мне вообще не положено стоять. Хладнице не задают таких вопросов. От хладницы ждут выполнения долга и отсутствия собственного мнения. Он спрашивает о том как должен править король, словно забывает кто я и где мое место по уставу. А может, наоборот, помнит слишком хорошо и проверяет, выйду ли я за дозволенные границы.

Во мне борются два импульса. Первый — сказать, как учили: что я хладница и не мне рассуждать о власти, что король правит по законам, а я служу. Это безопасно. Второй — сказать то, что я действительно чувствую. Не как хладница. Как существо, которое слишком долго наблюдало за людьми, их страхами, их гневом и их оправданиями.

— По закону легче, — отвечаю, опуская взгляд. — Легче потому, что закон снимает ответственность. Он уже написан, утвержден, закреплен печатями и подписями. За ним можно спрятаться. Можно сказать, что так велено, так положено, таков порядок.

Я делаю короткую паузу, чувствуя, как тишина в зале сгущается. Совет слушает. Отец слышит каждое слово. Принц ждет продолжения, и я понимаю, что если сейчас остановлюсь, ответ будет неполным.

— Но совесть тяжелее, — продолжаю я тише, чем собиралась. — Потому что она не делится на строки и статьи. Ее нельзя переложить на другого. Когда король выбирает по совести, он остается с этим выбором один.

Я не поднимаю головы. Мне не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он слушает внимательно.

— Мне не дано решать, как должен править король, Ваше Высочество. Я хладница, а не судья и не советник. Но если вы спрашиваете не как принц, а как человек… — я на мгновение задерживаю дыхание, — то, наверное, правление начинается с закона, но удерживается совестью. Потому что закон без совести становится жестоким.

Внутри снова поднимается волнение, но вместе с ним какая то странная ясность, будто я впервые проговорила то, что никогда не позволяла себе думать вслух.

Он выпрямляет спину так, что кажется выше, глядя на меня сверху вниз. Его вьющиеся каштановые волосы мягко ложатся на скулы, отбрасывая тонкую тень на лицо.

— Я выслушал тебя, Элария Дарр, — наконец произносит принц. — Ты говорила о Власти, которая тяжелее трона. Ты говорила о Законе, который удерживает порядок. И ты говорила о Совести, которая судит. Позволь мне закончить этот урок.

Он делает короткую паузу, наклоняясь ниже.

— Представь три меча, Элария. Три клинка, которые должен держать в руках каждый правитель. Первый меч — Меч Власти.

Он делает жест, словно вынимает из ножен огромный меч, и я почти вижу, как мерцает сталь в воздухе.

— Власть это воля к действию. Способность изменить мир, дать приказ и быть уверенным, что он будет исполнен, независимо от желания или нежелания окружающих. Он самый важный в бою. Без него ты не защитишь и не завоюешь. Но этот клинок — двуручный. Он всегда грозит ранить того, кто держит его рукоять, если обращаться с ним небрежно.