Хочу ли я попасть во дворец? Нет ни малейшего желания. Мысли об этом вызывают только холод. А вот желание сбежать из зала, из Ордонанса, из-под внимательного взгляда наставницы становится острым.

Делаю первый шаг. Потом второй, третий. Краем глаза отмечаю, как Рейлин следит за каждым моим движением. Ее серебряная указка замирает в воздухе, готовая впиться в любую мою ошибку. Вдыхаю глубоко и медленно, чтобы не сбить ритм и не выдать лицом ни малейшего напряжения.

Перед воображаемым троном считаю нужное расстояние. Опускаюсь на левое колено, правую ногу вытягиваю вперед под выверенным углом. Левая ладонь мягко опускается на колено, правая скрывается за спиной. Взгляд направляю в пол, точнее на камень повинности перед собой, потому что из-за нее я не вижу даже собственных ног. Лицо должно оставаться спокойным, каменным, но внутри слышится только быстрый стук крови и злое, упрямое «терпи».

Стою, сосредоточиваясь на собственном дыхании. Запрещаю себе любое лишнее движение. И в эту секунду сильнее всего хочется одного, чтобы все это наконец закончилось.

***

Комната хладниц в школе Ордонанс простая и безликая: четыре одинаковые кровати, четыре тонких бордовых покрывал, у каждой — тумба и ящик для одежды. У стены тянется высокий шкаф, рядом лежат коробки для обуви. Все ровное, аккуратное, но без тепла.

Единственное, что радует взгляд в этой комнате, — большое окно. Оно выходит прямо на внутренний сад, где посреди ухоженной зелени сверкает огромный мраморный фонтан. Вода струится по белому камню и разбивается о чашу, наполняя пространство мягким, ровным шумом. Этот звук тянется через приоткрытую створку, стирая лишние мысли, и успокаивая лучше любых наставлений.

У каждой из нас есть свой маленький ритуал, своя тихая привычка, за которую держишься, чтобы не раствориться в одинаковых днях.

Кора всегда сидит с книгой в руках. Далия по вечерам рассматривает один и тот же мятый, изрядно потертый лист бумаги. Никому не показывает, что на нем изображено. Держит его так аккуратно, как если бы этот лист был самой важной частью ее жизни. Мирель каждый вечер с особой щепетильностью вычесывает волосы. Стоит перед зеркалом, тщательно собирая локоны в слабую косу и только тогда позволяет себе лечь в кровать. Виена до изнеможения проверяет рубашки и платья. Водит ладонями по ткани, ищет складки и пятна, что-то разглаживает, переспрашивает саму себя, все ли чисто. Не успокаивается, пока каждый шов не будет безупречным.

А я… Я каждый вечер выдвигаю ящик, чтобы проверить на месте ли виель. Она спрятана под сложенной одеждой, как единственная часть жизни, которая не принадлежит Ордонансу. Только я и этот белый, как иней, корпус. Иногда касаюсь его кончиками пальцев, словно прикасаюсь к чему-то, что мне не положено иметь.

Сейчас в комнате тихо, девочки ушли на «ужин». Люди называют так вечерний прием пищи, а для нас — Аль-риен. Пища не нужна эридам, нас поддерживает имфирион — энергия человеческих эмоций. В школу приходят добровольцы, каждый раз разные. В ком-то чувствуется тревога, в ком-то тоска, иногда появляется раздражение или скрытая злость. Попадаются и те, кто действительно хочет ощутить этот особый хлад, ровное спокойствие, которое дает прикосновение эриды. Есть и любопытные, которым просто хочется понять, правда ли мы забираем горе и страх.

Подхожу к узкому зеркалу в конце комнаты и пытаюсь разглядеть, насколько сильно порвалась кожа. Осторожно отгибаю ворот платья, и взгляд сразу цепляется за свежую полоску крови. Кожа вокруг шеи припухла и ноет, напоминая о каждом шаге, который пришлось сделать сегодня.

Я вытираю пальцем пятна на шее, и уже хочу отойти от зеркала, когда в отражении мелькает тень. Сначала кажется, что просто устала и глаза играют со мной, день был слишком длинным. Но тень снова движется, и в окне проступает знакомый силуэт. Широкие плечи, небрежная светлая челка, черная форма усмирителя.

— Сарен, мы же договаривались встретиться после отбоя, в саду, — слова сами вырываются до того, как он успевает поставить ногу на подоконник.

Сарен улыбается, свешиваясь с подоконника задевая щекой листья плюща, что растет на внешней стене здания.

— Позже не смог бы прийти, через час уже выдвигаюсь. На границе в Арвалисе опять что-то вспыхнуло. Говорят, бунт небольшой, но людей много, обозленные, и солдаты к ним примкнули. Наших вызывают на подавление, срочно. Но ты не переживай, твоя просьба останется у меня, я обещал, — говорит он спокойно, почти мягко, хотя в голосе слышится скрытая спешка.

Я наконец оборачиваюсь, опуская руки. Сарен стоит у окна, как чужой штрих на ровном, безмятежном листе, его темное облачение сразу бросается в глаза. В отличие от утонченного и лишенного грубости хартана хладницы, у усмирителей форма имеет тяжелые, металлические накладки на плечах и груди, а запястья закрываются кожаными наручами. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, что его работа не о покое, а о силе.

Сарен старше меня на два года, и это видно сразу. В том, как уверенно он стоит, как спокойно смотрит, без суеты, с легкой иронией, но всегда внимательно. Мы познакомились на совместных уроках усмирения: часть практики проходила парами, мальчик и девочка, чтобы учились чувствовать эмоции друг друга, учились работать в связке. Меня выбрали к нему, потому что оба тогда считались «проблемными» — я слишком часто попадала под надзор, он слишком часто спорил с наставниками.

Теперь Сарен уже давно служит усмирителем, а я только заканчиваю обучение. Он привык к приказам, к городским стычкам, к постоянному риску, поэтому так легко согласился помочь мне.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он и взгляд сразу падает на расстегнутый ворот моего платья. — За что на этот раз, Элария? Признавайся.

— Ты что, не слышал? — спрашиваю, смотря на него снизу вверх. — Кажется, уже половина Веларрона шепчется. Хладница, видите ли, посмела вмешаться в людской спор на рынке. Нарушила древние порядки, спасла мальчишку, вместо того чтобы стоять в стороне и наблюдать за расправой. Теперь вот, расплачиваюсь за свое великое милосердие.

Сарен качает головой, на губах появляется тень улыбки, больше усталой, чем ироничной.

— Только ты могла так вляпаться, — тихо говорит он, опуская взгляд. — Знаешь, что наставницы теперь будут делать из тебя пример для всей школы?

— Пусть делают, — отвечаю, складывая руки на груди. — Я не собираюсь извиняться за то, что сделала. Может, хоть кто-то из этих детей поймет, что эриды не просто часть чужого порядка.

— Да, вот только это никого не интересует, — вздыхает Сарен, опираясь ладонями о подоконник и бросая короткий взгляд в сторону сада. — Не думай, я не защищаю правила. Просто хочу, чтобы ты осталась цела. Ордонанс всегда был строг к тем, кто выделяется.

— Завтра я уйду отсюда. У нас обряд Избрания. Хладниц отправляют во дворец.

— Уже завтра? Вот как… Значит, ты станешь придворной.

— Ты же знаешь, у меня не было выбора, — качаю головой. — Было бы проще, если бы направили хоть в какую-нибудь семью, к купцу или вдове. Но отец считает это позором для нашего рода. Он бы не позволил мне служить «на задворках», как он говорит. Это все равно что признать себя хуже остальных.

Я замолкаю, чувствуя, как усталость накрывает сильнее от этих слов.

Сарен кивает, смотрит на меня внимательнее.

— Все равно ты достойна большего, Элария. Не важно, что думает Арвель Дарр или кто-то еще. Главное, чтобы ты сама знала, чего хочешь.

Я не сразу отвечаю. Если бы знала, давно бы не стояла в этой комнате, не прятала виель под одеждой, не ловила бы эти слова поддержки, как последнюю подачку. Но внутри пусто. Не хочу ни дворца, ни семей. Хочу только уйти. Стать собой, если такое вообще может случиться.

В этот момент слышу за дверью шаги и голоса — девочки возвращаются. Осталась минута, может, меньше. Быстро подхожу к шкафу, резко выдвигаю ящик, беру виель.

— Сарен, — оборачиваюсь и протягиваю инструмент ему в руки. — Сбереги ее, ладно? Мне нельзя брать с собой ничего, а это единственное, что у меня есть. Может быть… когда-нибудь ты мне ее вернешь. А может, сама заберу. Но пусть она будет у тебя.